Начались часы. —
Отставной Священникъ, дряхлый Отецъ Пименъ, въ старомъ плисовомъ подрясник ѣ, сл ѣпой Тихонъ въ желтомъ фризовомъ сюртук ѣ, бывшій княжеской дворецкой б ѣлый, какъ лунь, Григорій Михайлычь въ палевыхъ короткихъ панталонахъ и синемъ фрак ѣ; вс ѣстояли на своихъ обычныхъ м ѣстахъ въ олтар ѣи у боковыхъ дверей.. На правый клиросъ прошли сборные п ѣвчіе. Толстый бабуринскій прикащикъ въ глянцовитомъ сюртук ѣи голубыхъ шароварахъ, его братъ золотарь Митинька, рыжій дворникъ съ большой дороги, Телятинской буфетчикъ и два мальчика въ длинныхъ нанковыхъ сюртукахъ — сыновья Отца Поликарпа, прокашливались и перешептывались на клирос ѣ. —
Передъ концомъ часовъ толпа заколебалась около дверей, и изъ за торопливо и почтительно сторонившихся мужичковъ показался высокій лакей въ нанковомъ сюртук ѣ, который, л ѣвой рукой поддерживая женскій салопъ, правой толкалъ т ѣхъ, которые не усп ѣвали дать ему дорогу. За лакеемъ шли господа: Телятинской пом ѣщикъ Александръ Серг ѣевичь Облесковъ, дочь его 12-ти л ѣтняя румяная д ѣвочка въ пуколькахъ, панталончикахъ и козловыхъ башмачкахъ со скрипомъ и жена его — высокая, худая и бл ѣдная женщина съ добрымъ выраженіемъ лица, <ежели бы къ нему не присоединялось выраженье какой-то апатіи и безсмысленности>. Александръ Серг ѣичь былъ челов ѣкъ, на видъ, л ѣтъ 30 (хотя ему было гораздо больше), немного ниже средняго роста, тучный, полнокровный и довольно св ѣжий. — Лицо его было одно изъ т ѣхъ лицъ, которыя кажутся эфектными изъ далека, но которыхъ выраженіе трудно разобрать подъ украшеніями, покрывающими ихъ. Высокій и широкій галстухъ съ пряжкой назади скрывалъ его шею, часть подбородка и скулъ, черноватые бакенбарды, доходившіе отъ зачесанныхъ до самыхъ бровей и загнутыхъ маслянныхъ висковъ до краевъ рта, закрывали его щеки, а золотые очки съ 4 синими стеклами скрывали совершенно его глаза и переносицу. Открытыя же части его физіогноміи: высокій, гладкій и широкій лобъ, небольшой правильный носъ съ кр ѣпкими ноздрями и крошечный какъ будто усиленно сложенный ротикъ съ красными тонкими губами, носящими почему-то особенное выраженіе губъ челов ѣка, только что обрившаго усы — были не лишены пріятности.
Александръ Серг ѣевичь, оставивъ жену и дочь около амвона, скромной, но и не лишенной достоинства походочкой, прошелъ въ алтарь и, поклонившись Священнику, сталъ около двери. — Часы кончились, и уже много пятаковъ и грошей изъ узелковъ въ клетчатыхъ платкахъ и мошонъ перешло въ потертый коммодъ, изъ котораго с ѣдой отставной солдатъ выдавалъ св ѣчи; и св ѣчи эти вм ѣст ѣсъ теплыми молитвами простодушныхъ подателей уже давно св ѣтились передъ иконами Николая Чудотворца и Богоматери, a об ѣдня все не начиналась. Отецъ Поликарпъ ожидалъ молодаго Красногорскаго пом ѣщика — Князя Нехлюдова. (Онъ привыкъ ожидать его батюшку и еще стараго князя и княгиню, поэтому не могъ допустить, чтобы красногорский пом ѣщикъ, самый значительный пом ѣщикъ въ его приход ѣ, могъ дожидаться, или опоздать.) Горбатый Дьячокъ, уже н ѣсколько разъ выходившій на паперть посмотр ѣть, не ѣдетъ-ли в ѣнская голубая коляска, въ которой онъ полв ѣка привыкъ вид ѣть Красногорскихъ Князей, снова продрался сквозь толпу и, защитивъ рукою глаза отъ яркаго Іюньскаго солнца, устремилъ взоръ на большую дорогу.
— Началась об ѣдня? — спросилъ его молодой челов ѣкъ въ круглой с ѣрой шляп ѣи парусинномъ пальто, скорыми шагами, подходившій къ церкви.
— Н ѣтъ, батюшка ваше сіятельство, все васъ поджидали, — отв ѣчалъ Дьячокъ, давая ему дорогу.
— В ѣдь я просилъ Батюшку никогда не дожидаться, — сказалъ онъ красн ѣя, и пройдя въ боковыя двери, сталъ сзади клироса. Всл ѣдъ зат ѣмъ послышался благов ѣстъ, и Дьяконъ въ стихар ѣвышелъ на амвонъ.
Началась об ѣдня.
< Глава 2. Молодой князь.>
Молодой князь стоялъ совершенно прямо, внимательно сл ѣдилъ за службой, крестился во всю грудь и набожно преклонялъ голову. —
Все это онъ д ѣлалъ даже съ н ѣкоторою аффектаціею; казалось, что не чувство, a уб ѣжденіе руководило имъ. Когда бабуринской мужичокъ, не зная его, дотронулся до его плеча св ѣчкой и просилъ его передать «Микол ѣ», онъ съ видимымъ удовольствіемъ взялъ ее и, толкнувъ впереди стоящаго крестьянина, тоже сказалъ «Микол ѣ».
Сборные п ѣвчіе п ѣли складно, голоса были хороши, но дребезжащій старческій голосъ стараго дьячка одиноко раздававшийся иногда на л ѣвомъ клирос ѣкакъ-то бол ѣе соотв ѣтствовалъ спокойной прелести деревенской церкви, бол ѣе возбуждалъ отрадно согр ѣвающее религіозное чувство. Къ причастью подошли 2 старушки и н ѣсколько крестьянокъ съ грудными младенцами. Худощавый сгорбленный мужичокъ, помолившись передъ иконостасомъ, кланяясь и звоня колокольчикомъ, сталъ обходить прихожанъ, прося на Церковь Божію. Потомъ среди благогов ѣйнаго молчанія, прерываемаго только пронзительнымъ плачемъ д ѣтей и сдержаннымъ кашлемъ стариковъ, отдернулась зав ѣса, и Дьяконъ провозгласилъ священныя слова. Наконецъ Отецъ Поликарпъ благословилъ прихожанъ и вышелъ съ крестомъ изъ Царскихъ дверей.
Александръ Серг ѣевичь, пропустивъ впередъ себя жену и дочь, приблизился къ Священнику; люди значительные: прикащики, дворники, дворовые сд ѣлали тоже, но Отецъ Поликарпій обратился съ крестомъ къ молодому князю, который стоялъ сзади и который подъ обращенными на него со вс ѣхъ сторонъ любопытными взорами красн ѣя, какъ виноватый, долженъ былъ выйдти впередъ и приложиться прежде вс ѣхъ. Торопливо отв ѣтивъ на поздравленіе съ праздникомъ Священника и поклонившись Александръ Сергеевичу, у котораго при этомъ несмотря на приветливую улыбку губы сделались еще тонше, молодой челов ѣкъ, красн ѣя еще больше, выбрался изъ церкви и, завернувъ за уголъ, вышелъ въ маленькую часовню, построенную на кладбище.
Глава 2. Князь Дмитрій.
Красногорскій пом ѣщикъ Князь Нехлюдовъ, котораго знакомые звали еще M-r Dmitri, а родные просто Митя и Дмитрий, и котораго мы впредь будемъ называть также, былъ третій сынъ изв ѣстнаго Князя Нехлюдова и Княгини Нехлюдовой, урожденной графини Б ѣлор ѣцкой. Княгиня умерла отъ родовъ дочери, меньшой сестры, Дмитрія, а старый Князь пережилъ ее только 4 года, такъ что четверо д ѣтей, изъ которыхъ старшему Николаю было тогда 9 л ѣтъ, а дочери 5, и большое, но отягченное долгами им ѣнье остались на рукахъ опекуновъ. Опекунами были: бывшій адъютантъ покойнаго Князя, отставной Штабъ-Ротмистръ Рыковъ, пом ѣщикъ Т-ой губерніи и Графиня Б ѣлор ѣцкая, вдова брата Княгини, искренній другъ покойнаго Князя. Первый принялъ на себя управленіе д ѣлами, вторая управленіе воспитаніемъ малол ѣтнихъ. Но потому ли, что одно трудн ѣе другаго, или потому что неодинаковыя чувства руководили опекунами, управленіе и воспитаніе шли не одинаково успешно. Черезъ 12 л ѣтъ д ѣти получили прекрасное св ѣтское и нравственное воспитаніе, и уменьшенное во время опеки изъ 3 до 2 тысячъ душъ растроенное им ѣніе. Старшій братъ Николай, окончивъ кандидатомъ курсъ въ Московскомъ Университете, поступилъ на службу въ Министерство Иностранных Д ѣлъ и, достигнувъ совершеннол ѣтія, по сов ѣту родныхъ, принялъ отъ Г-на Рыкова опеку. Память отца, оказывавшаго доверенность Г-ну Рыкову, была достаточная причина для сына, чтобы безотчетно принять отъ него д ѣла и дать ему отъ себя и братьевъ удостов ѣреніе въ исправности и верности счетовъ, очевидно безчестныхъ. Князь Николай однако скоро почувствовалъ свою неспособность управлять разстроенными д ѣлами, и побоявшись ответственности передъ братьями, предложилъ имъ съехаться въ Красныхъ Горкахъ и разделить именіе. Ваня, средній братъ, служившій на Кавказе, прислалъ доверенность Николаю и, полагаясь во всемъ на него, просилъ объ одномъ, чтобы сестре дать ровную часть именія, что точно также уже было решено между Николаемъ и Митей. Братья пріехали въ деревню, уравняли, какъ умели, 4 части, бросили жеребій, и Мите, который былъ еще въ третьемъ курсе Университета, достались Красныя Горки. Митя въ то время еще былъ очень, очень молодъ. Несмотря на выше обыкновенная, высокій ростъ, сильное сложеніе, и на выраженіе гордости и смелости въ походке, только издалека можно было принять его за взрослаго человека, вглядевшись же ближе, сейчасъ видно было, что онъ еще совершенный ребенокъ. Это зам ѣтно было и по плоскости груди и по длин ѣрукъ и по слишкомъ неопред ѣленнымъ очертаніямъ около глазъ и по св ѣтлому пушку, покрывавшему его верхнюю губу и щеки, а въ особенности, по совершенно д ѣтски-добродушной неутвердившейся улыбк ѣ. Онъ былъ нехорошъ собой, но пріятный контуръ лица, открытый выгнутый надъ бровями лобъ и узкіе необыкновенно-блестящіе с ѣрые глаза давали всей его физіогноміи, общій благородный характеръ ума и р ѣшительности. Кром ѣтого (несмотря на неряшество и б ѣдность, которыя онъ какъ будто любилъ или считалъ нужнымъ выказывать въ одежд ѣ) въ выраженіи рта, въ изгиб ѣспины, въ расположеніи волосъ и въ особенности въ прекрасной мужской рук ѣ, было что-то изобличавшее въ немъ челов ѣка неспособнаго подчиняться чужому вліянію, а рожденнаго для того, чтобы оказывать его. Что же касается до его характера, то ежели бы я могъ описать его, мой романъ тутъ бы и кончился.
