Вскор ѣпосл ѣнашего при ѣзда познакомились мы съ тремя мальчиками нашихъ л ѣтъ, Ивиными. Старшій былъ нехорошъ собой и мальчикъ мясистый, вялый, потный [?]; младшіе же два были совершенные красавчики. То ѣздили мы къ нимъ, то они къ намъ, и въ обоихъ случаяхъ для меня это былъ совершенный праздникъ. Я безъ памяти любилъ обоихъ меньшихъ и любилъ такъ, что готовъ былъ для нихъ вс ѣмъ пожертвовать, любилъ не дружбою, а былъ влюбленъ, какъ бываютъ влюблены т ѣ, которые любятъ въ первый разъ — я мечталъ о нихъ и плакалъ. Вотъ какъ я любилъ его. У него была дурная привычка, за которую часто бранилъ его гувернеръ — моргать безпрестанно глазами. Теперь, вспоминая его, я вижу, что д ѣйствительно это очень портило его, но тогда я находилъ это прелестнымъ, мн ѣказалось, что именно въ этомъ главная причина его привлекательности, и я даже старался самъ моргать глазами такъ же, какъ онъ. Когда мы соединялись, любимою игрою нашей были солдаты, т. е. разыгриваніе всякихъ сценъ изъ солдатской жизни: маршированье, сраженіе, отдыхи и даже наказанія. 141

Что было весьма пріятно въ нашихъ отношеніяхъ это, что мы называли другъ друга не уменьшительно: Николенька, Петруша, а Николай, Петръ. Бульваръ былъ полонъ народа, солнышко ярко и весело играло на всемъ — на чистыхъ сапогахъ прогуливавшихся господъ, на атласныхъ шляпкахъ барынь, на эполетахъ военныхъ; даже одна пуговица оборваннаго солдата, который прошелъ съ узломъ мимо насъ, блест ѣла, какъ золото. По расчищенному песку, на которомъ зам ѣтны были полукруглые сл ѣды метлы, кое-гд ѣстеклушко или песчинка бл ѣст ѣли, какъ брильянты. Иные гуляли тихими шагами и съ палками съ набалдашниками — руки назадъ; другіе, размахивая руками, стороной, какъ будто сп ѣшили куда-нибудь, но тоже ходили взадъ и впередъ. Съ перваго взгляда поражала только пестрота и блескъ, но ч ѣмъ дальше подвигался впередъ, изъ общей пестроты выдвигались шляпки, эполеты или длинные сертуки. Вс ѣлица этой панорамы чрезвычайно хороши были издали, но ч ѣмъ ближе подвигались, т ѣмъ меньше нравились. Или большой носъ изъ-подъ желтой шляпки, или равнодушный взглядъ, брошенный на насъ сертукомъ, или глупый несимпатическій см ѣхъ и говоръ остановившихся эполетъ и сертуковъ сейчасъ разочарововалъ, и опять я напряженно смотр ѣлъ впередъ въ сливающуюся пеструю толпу, какъ будто ожидая и ища чего-то.

За 100 шаговъ изъ-за разнообразныхъ фигуръ толпившихся по бульвару узналъ я Ивиныхъ съ гувернеромъ. «Посмотри, папа», сказалъ я вн ѣсебя отъ радости и желая под ѣлиться ею съ к ѣмъ-нибудь: «вонъ Ивины». Папа принялъ это изв ѣстіе очень хладнокровно, потому что въ это самое время, улыбаясь, раскланивался съ какою-то барыней, Володя же спросилъ: «гд ѣ?» — «Вонъ, за этимъ полковникомъ съ дамой — видишь трое съ бобровыми воротниками». — «Что ты тамъ видишь, — тамъ пряничникъ». — «Ахъ, Боже мой», сказалъ я съ нетерп ѣніемъ, не понимая, какъ можетъ онъ не чувствовать, что они идутъ: «направо отъ пряничника». Сомн ѣніе скоро стало невозможно, потому что мы были въ 20 шагахъ другъ от друга и улыбались уже отъ взаимной радости, не позволяя себ ѣоднако прибавить шагу, чтобы скор ѣе сойдтись. Это удивительно, какой хорошенькой мальчикъ былъ Петруша, какъ шелъ къ нему бобровый воротникъ коричневой бекеши! какъ красиво, немного набокъ, держалась черная фуражичка на его русыхъ длинныхъ волосахъ. А вся фигура и раскрасн ѣвшееся отъ св ѣжаго воздуха, покрытое д ѣтскимъ пушкомъ, лицо, какъ были хороши! Я р ѣшительно былъ нынче влюбленъ въ Петра.

(Какъ я уже сказалъ, я любилъ ихъ обоихъ, но никогда вм ѣст ѣ, а днями: н ѣсколько времени одного, потомъ другого.) Отчего я не говорилъ ни Петруш ѣ, ни брату, никому, что я такъ любилъ его? Не знаю. Должно быть меня не поняли бы; ежели бы я и попробовалъ передать свое чувство, приняли бы это за простую обыкновенную привязанность, но мн ѣэтаго не хот ѣлось, и, должно быть предчувствуя, что меня не поймутъ, я глубоко таилъ это сладкое чувство. Впрочемъ, надо зам ѣтить, что тогда я никакъ бы не сказалъ, что меня не понимаютъ, напротивъ, мн ѣказалось, что я не понимаю чувствъ Петруши, и всячески старался постигнуть вс ѣего мысли. Отчего не могъ я выговорить слова любви, когда сильно было во мн ѣэто чувство, и отчего я посл ѣ, когда уже пересталъ такъ сильно чувствовать, пересталъ и стыдиться признаваться въ любви?

Недолго поговорили мы съ Ивиными и пошли дальше, но они об ѣщались быть вечеромъ. Пройдя Тверскую площадь, папа повернулъ на Тверскую и зашелъ въ кондитерскую, чтобы взять къ вечеру конфектъ и угостить насъ. Великол ѣпіе м ѣста, въ которое мы взошли, крайне поразило меня, т ѣмъ бол ѣе, что не ожидалъ увидать ничего, кром ѣсладкихъ пирожковъ и карамелекъ, а противъ чаянія моего, удивленнымъ взорамъ моимъ представился ц ѣлый міръ роскоши. Въ середин ѣкомнаты стоялъ стулъ не стулъ, столъ не столъ, шифоньерка не шифоньерка, а что-то странное, круглое, покрытое совершенно пирожками вс ѣхъ цв ѣтовъ, форматовъ. Но это зр ѣлище не могло исключительно привлечь моего вниманія, потому что окошки изъ ц ѣльныхъ стеколъ, шкапы съ стеклами, конторки съ стеклами, кругомъ всей комнаты, которые вс ѣбыли уставлены уже не только пирожками — что пирожки? — но конфектами, бутылочками, сюрпризами, корнетами, коробочками такихъ прекрасныхъ цв ѣтовъ, что и ихъ хот ѣлось отв ѣдать. Блескъ золотыхъ каемокъ, драпри, разноцв ѣтныя бумаги со вс ѣхъ сторонъ притягивали мои взоры. Около одного шкапа сид ѣла хорошенькая барыня, чудесно од ѣтая, въ шелковомъ плать ѣи съ воротничками такими же точно, какъ у maman, и читала Французской романъ. Все это сильно поразило меня, я не зналъ, на что смотр ѣть, и можно ли мн ѣступать по ковру запыленными сапогами, нужно ли благодарить эту барыню, ежели она хозяйка, за то, что она это все такъ устроила и позволила намъ взойдти.

Она встала изъ-за прилавка, только что мы взошли, положила книгу и спросила папа по-Французски, что ему угодно. «Такъ это просто торговка», подумалъ я: «а какъ од ѣта, какія у нея б ѣлыя руки, и какъ она хорошо говорить по-Французски». Мн ѣбыло нисколько непріятно вид ѣть, что торговка можетъ од ѣваться такъ же, какъ и maman, и читать Французскія романы. «Вотъ что значить Москва», и я отъ души жал ѣлъ, что н ѣтъ зд ѣсь Натальи Савишны или охотника Турка, съ которыми я могъ бы под ѣлиться своимъ удивленіемъ, но я тутъ же р ѣшилъ при первомъ свиданіи все это подробно передать имъ. Папа очень см ѣло потребовалъ конфектъ, всякаго сорта по фунту, и барышня, удивившая меня своей наружностью, съ большой ловкостью и скоростью стала доставать горстями изъ каждаго ящика и класть на м ѣдные блестящіе в ѣсы. Папа, облокотившись на конторку, что-то говорилъ ей полушопотомъ, и я зам ѣтилъ, что онъ чрезвычайно пріятно улыбался, и глаза у него были подернуты ч ѣмъ-то маслянымъ. Кондитерша, продолжая заниматься своимъ д ѣломъ, отрывисто отв ѣчала круглыми французскими фразами, съ прибавленіемъ Monsieur и тоже замысловато улыбалась. Папа взглянулъ на меня, мой взглядъ выражалъ «я васъ наблюдаю», его взоръ выразилъ: «совс ѣмъ теб ѣне нужно наблюдать, и ты мн ѣнадо ѣдаешь этимъ». Мы оба въ взгляд ѣмгновенно поняли другъ друга, поэтому долго не смотр ѣли другъ другу въ глаза, а смигнули и стали смотр ѣть въ другую сторону. «Что вы хотите, д ѣти?» спросилъ онъ насъ. Очень естественно, что, находясь въ уб ѣжденіи, что зд ѣсь всего, что только есть прекраснаго, можно спросить, я сталъ въ тупикъ отъ такого вопроса, и не зналъ, чего пожелать, боясь ошибиться и попросить не самаго лучшаго. — «Велите имъ дать шеколаду». — «Ernest», крикнула громкимъ голосомъ Француженка. Выб ѣжалъ въ фартук ѣдовольно запачканный мальчикъ Ernest и объявилъ, что шеколадъ сейчасъ будетъ поданъ въ заднія комнаты, куда мы тотчасъ же и отправились. Володя смотр ѣлся съ зам ѣтнымъ удовольствіемъ въ трюмо, я смотр ѣлъ на газеты въ рамкахъ и съ любопытствомъ пересматривалъ столбцы темнаго для меня содержанія — шеколаду все не было. Я пошелъ тихими шагами къ двери и сталъ смотр ѣть въ зеркало средней комнаты, въ которомъ отражались фигуры папа и француженки. Она сид ѣла опять на своемъ м ѣст ѣи держала въ рукахъ книгу, но не читала, а говорила; папа, прищуривъ см ѣющіеся масляные глазки и сладко улыбаясь, стоялъ противъ нее и перегнувшись черезъ конторку; лицо его было отъ нее ближе, ч ѣмъ того требовали приличія; мн ѣдаже показалось, что онъ ее тронулъ рукой, и что я очень хорошо вид ѣлъ, это, что онъ, перегнувшись еще больше, вытянулъ мокрыя губы и защурилъ глазки и должно быть хот ѣлъ ее поц ѣловать, потому что головой сд ѣлалъ быстрое движеніе впередъ, но отчего-то вдругъ остановился и, покрасн ѣвъ, с ѣлъ на стуло. Въ эту самую минуту зазвен ѣлъ колокольчикъ на двери, и въ зеркал ѣпоказалась фигура щегольски од ѣтаго господина, съ шляпой на голов ѣ, и мн ѣслышно было, какъ онъ съ Французскимъ удареніемъ сказалъ: «bonjour, Monsieur», и прошелъ. Это должно быть былъ хозяинъ. Куда д ѣвалась величавость, спокойствіе и сознаніе своей власти, которыя всегда выражало лицо папа, въ ту минуту, какъ онъ, какъ школьникъ, отскочилъ, покрасн ѣлъ и съ беззаботнымъ видомъ сталъ смотр ѣть кругомъ себя. Ernest явился съ шеколадомъ; мы съ большимъ наслажденіемъ выпили по чашк ѣэтаго напитка, я помню даже, что обжегъ себ ѣротъ, выпачкалъ вс ѣгубы и утиралъ ихъ бисквитами. Мы вышли. Папа держалъ подъ мышкой конфеты и продолжалъ говорить съ Француженкой, которая мн ѣочень была противна. Главное, я никакъ не могъ понять отношеній папа съ нею, но предчувствовалъ, что тутъ что-то нехорошо. Онъ, докончивши какой-то разговоръ, сказалъ ей: «Да, я ужъ старикъ», причемъ погладилъ себя по лысин ѣ. Опять, мн ѣкажется, онъ зам ѣтилъ мои требующіе объясненія, на него устремленные, взоры и съ н ѣкоторой досадой сказалъ: «пойдемте». Сказать, что я не понималъ, что онъ волочился за этой Француженкой, было бы неправда, но ясно выразить эту мысль тогда я ни за что бы не р ѣшился, да и не могъ.