Въ числ ѣпосл ѣднихъ былъ одинъ челов ѣкъ довольно высокаго роста, среднихъ л ѣтъ и въ военномъ мундир ѣ. Онъ былъ тонокъ — особенно ноги, — но не строенъ; все т ѣло его при всякомъ движеніи перегибалось; руки были очень длинны. Ежели бы онъ не им ѣлъ большого апломба въ пріемахъ, наружность его напоминала бы обезьянью. Онъ былъ пл ѣшивъ; лобъ былъ большой; носъ загибался къ губамъ; нижняя челюсть выдавалась впередъ такъ, что это даже было неестественно. Привыкнувъ къ мысли, что умъ есть всегдашнее возмездіе красоты, видъ дурного лица всегда заставлялъ меня составлять самое выгодное понятіе о ум ѣ. Кукурузовъ былъ дуренъ до невозможности, и, ежели бы не ув ѣренность, съ которой онъ носилъ свою уродливость, онъ внушалъ бы отвращеніе. Нельзя было не подумать, увидавъ его: в ѣрно этотъ челов ѣкъ им ѣетъ много достоинствъ, ежели съ такимъ некрасивымъ лицомъ доволенъ собою.
Онъ мн ѣочень понравился.
Алишк ѣева тоже была родственница бабушки. Она прі ѣхала съ дочерью, и такъ какъ бабушка приняла ее хорошо, то сид ѣла довольно долго. — Дочь ея была д ѣвушка л ѣтъ 18, тоненькая, стройненькая, св ѣженькая, прекрасно од ѣтая, но она не нравилась мн ѣ. Все въ ней было неестественно, и красота [?], и движенія. Ежели бы меня спросили: «хороша ли Sachinette?» я бы сказалъ, что хороша; но самъ бы я никогда не сказалъ другому: «неправда ли, какъ хороша Sachinette?» Притомъ же у ней былъ недостатокъ, который д ѣтямъ очень бросается въ глаза — неестественность. Она ко всему говорила про Венецію, въ которой жила съ матерью, см ѣялась тоже ко всему и не отъ души; и когда насъ ей представили, зам ѣтивъ должно быть мою неловкость и смущеніе, непрем ѣнно хот ѣла его увеличить и меня поц ѣловать; я уб ѣжалъ въ другую комнату отъ стыда — она за мною. Въ это самое время входилъ Господинъ Кукурозовъ. Sachinette оставила меня въ поко ѣи пошла назадъ въ гостиную, слегка переваливаясь съ ноги на ногу, представляя, будто бы она очень устала за мной б ѣгать (не знаю, зач ѣмъ она это д ѣлала). Кукурозовъ ус ѣлся противъ бабушки и повелъ какую-то сладкую, сладкую р ѣчь. Меня удивило, какъ онъ не догадался уступить Sachinette кресло, на которомъ сид ѣлъ подл ѣбабушки. Sachinette постоявъ немного, сказала: «Ахъ, какъ я устала, maman» (должно быть, чтобы Кукурозовъ зам ѣтилъ ея присутствіе, но онъ только оглянулся на нее и продолжалъ что-то съ н ѣжностью говорить бабушк ѣ). Sachinette с ѣла на дальнемъ стул ѣподл ѣнасъ. Бабушка представила Кукурозова Алишк ѣевымъ, онъ приподнялся, и надобно было вид ѣть, какъ мгновенно выраженіе совершеннаго равнодушія и невниманія, съ которыми онъ до того смотр ѣлъ на Алишк ѣевыхъ, см ѣнилось любезн ѣйшей улыбкой, и съ какимъ искреннимъ выраженіемъ онъ въ самыхъ отборныхъ Французскихъ словахъ сказалъ имъ, что давно желалъ им ѣть эту честь. Въ одно и то же время, хотя Алишк ѣева и Sachinette стояли въ противуположныхъ углахъ гостиной, онъ обращался и къ матери и къ дочери съ удивительной отчетливостью и ловкостью; потомъ онъ отодвинулъ кресло, чтобы не сид ѣть спиной къ Sachinette, опять с ѣлъ, поправилъ шляпу и саблю и заговорилъ о какомъ-то певц ѣ, разговоръ, въ которомъ приняли участіе вс ѣ, какъ будто ни въ чемъ не бывало. «Вотъ это челов ѣкъ!» — подумалъ я. Онъ почти одинъ поддерживалъ разговоръ, и видно было, что другимъ сов ѣстно было говорить при такомъ челов ѣк ѣ. Фразы его были такъ круглы, полны; говорилъ онъ такъ отчетливо и употреблялъ, для меня такія непонятныя, французскія слова, что я ему въ мысляхъ отдалъ преимущество надъ вс ѣми — надъ Княгиней и еще надъ одной барыней, которая мн ѣтоже понравилась. Алишк ѣева была дама, отличавшаяся отъ вс ѣхъ другихъ, которыхъ я вид ѣлъ, какою-то особенной р ѣзкостью и апломбомъ въ разговор ѣ. Она говорила съ удивительной ув ѣренностью про вещи, которыя не посм ѣла [?] бы затронуть въ разговор ѣдругая дама. Впосл ѣдствіи я нашелъ, что этотъ духъ принадлежитъ почти вс ѣмъ дамамъ Петербургскаго общества. Она намекнула что-то объ Италіи, — онъ сталъ говорить про Италію еще лучше и къ чему то сказалъ «la patrie des poètes». — «Apropos des poètes», 138 сказала бабушка: вы хорошій судья въ этомъ д ѣл ѣ, мой любезный Кукурузовъ; надо вамъ показать стихи, которые я получила нынче». И опять бабушка развернула обличительный листъ [?] почтовой бумаги. — Et qui est le bienheureux poète, M-e la comtesse, auquel vous inspirez de si beaux vers?» 139 спросилъ онъ съ снисходительной улыбкой, проб ѣгая глазами мое стихотвореніе. — «Это мой внукъ, Николенька», сказала бабушка, указывая на меня табакеркой, которую держала въ рукахъ. Кукурузовъ обратился ко мн ѣи полусерьезно, полунасм ѣшливо сказалъ мн ѣдлинную фразу, изъ которой я запомнилъ только: «jeune homme, cultivez les muses». 140 Это выраженіе я запомнилъ, потому что оно мн ѣочень понравилось, хотя и не понималъ, что значить.
*№ 18 (II ред.).
Мн ѣне хот ѣлось в ѣрить, (не тому, чтобы д ѣйствительно папа д ѣлалъ несчастливою maman), но не хот ѣлось в ѣрить и тому, чтобы кто нибудь им ѣлъ право судить его. Я отбрасывалъ эту мысль, но она опять л ѣзла мн ѣвъ голову. Папа встр ѣтился мн ѣвъ зал ѣ; я посмотр ѣлъ на него, но совс ѣмъ другими глазами, ч ѣмъ обыкновенно. Я уже не вид ѣлъ въ немъ, какъ прежде, только отца, — a вид ѣлъ челов ѣка, который такъ же, какъ и другіе, можетъ поступить нехорошо — однимъ словомъ я разсуждалъ о немъ. Одна зав ѣса спала съ д ѣтскаго воображенія.
*№ 19 (II ред.).
Глава 18. Прогулка.
До об ѣда отецъ взялъ насъ съ собою гулять. Хотя со времени при ѣзда нашего въ Москву я уже разъ 20 им ѣлъ случай прогуливаться по бульварамъ, но все не могъ привыкнуть къ странному Московскому народу, и его обхожденію, въ особенности же я никакъ не могъ понять, почему въ Москв ѣвс ѣперестали обращать на насъ вниманіе — никто не снималъ шапокъ, когда мы проходили, н ѣкоторые даже недоброжелательно смотр ѣли на насъ, многіе толкали и р ѣшительно обращались съ нами, какъ будто мы перестали быть д ѣтьми П. А. Иртенева и влад ѣтелями села Петровскаго, Хабаровки и др. Я всячески старался объяснить это общее къ намъ равнодушіе (и даже какъ будто презр ѣніе). — Сначала я предполагалъ, что в ѣрно мы дурно од ѣты и похожи на дворовыхъ мальчиковъ, но, напротивъ, бекеши у насъ были щегольскія, и я не безъ основанія разсчитывалъ, что они должны были внушать хотя н ѣкоторое уваженіе, думалъ я тоже, что это в ѣрно потому, что насъ еще не знаютъ, но прошло уже много дней, а на насъ все не обращали никакого вниманія; наконецъ, я пришелъ къ заключенію, что в ѣрно за что-нибудь на насъ сердятся, и я очень желалъ узнать причину такой немилости. Мы вышли на Пречистинскій бульваръ, отецъ шелъ тихо серединой, мы б ѣгали взапуски за оголившимися липками по засохшей трав ѣ. Передъ нами шла какая-то барыня, щегольски од ѣтая, съ маленькой, л ѣтъ 7-ми, д ѣвочкой, которая въ бархатной красной шубк ѣи м ѣховыхъ сапожкахъ катила передъ собой серсо, но такъ тихо и вяло, что я никакъ не могъ понять, для чего это она д ѣлаетъ. Скор ѣе можно было сказать, что ей вел ѣно докатить этотъ обручъ до изв ѣстнаго м ѣста, ч ѣмъ то, что она имъ играетъ. То ли д ѣло Любочка или Юзенька бывало летятъ по зал ѣ, такъ что вс ѣтарелки въ буфет ѣдрожатъ.
Догнавъ барыню съ д ѣвочкой, отецъ подозвалъ насъ и представилъ ей. Мы поклонились и сняли фуражки. Я такъ былъ озадаченъ, какъ говорилъ, т ѣмъ, что намъ никто не снималъ шапокъ, но вс ѣоказывали равнодушіе, что я впалъ въ противуположную крайность — я сталъ подобострастенъ и, снявъ фуражку, стоялъ въ почтительной поз ѣ, не над ѣвая ея. Володя дернулъ меня за рукавъ бекеши и сказалъ: «что ты, какъ лакей, безъ шапки стоишь?» О, какъ меня оскорбило это зам ѣчаніе! Я никогда не забуду, съ какой неловкостью и злобой я над ѣлъ фуражку и перешелъ на другую сторону бульвара.
Это была кузина его Валахина. Она шла такъ же, какъ и мы, на Тверской бульваръ, и мы пошли вм ѣст ѣ. Какъ я зам ѣтилъ, отецъ былъ съ нею друженъ и просилъ ее прислать нынче вечеромъ старшую дочь къ намъ говоря, что можетъ быть будутъ танцы; она об ѣщала. На Никитскомъ бульвар ѣбыло довольно народа, т. е. хорошо од ѣтыхъ господъ и барынь. Я зам ѣтилъ, что Валахина на Никитскомъ бульвар ѣшла тише и стала говорить по-Французски; когда же мы перешли площадь и взошли на Тверской, она стала грассировать и называть свою дочь не «Машенька», какъ она называла ее на Пречистенскомъ, не Marie, какъ она называла на Никитскомъ, а «Маии». Это меня поразило. Зам ѣтивъ по этимъ ея поступкамъ всю важность Тверского бульвара, я старался тоже и походкой, и осанкой быть похожимъ не на Николеньку, а на Никса, или что нибудь въ этомъ род ѣ.
