– Возможно, я должен подробнее разъяснить предысторию вопроса. Комиссар провинции известил меня об указании правительства пополнить клубы, не имеющие в составе лиц коренной национальности, по меньшей мере, одной таковой персоной, кооптировав ее, можно сказать, автоматически. В тексте указа… ах, вот… говорится: «Всякого рода оскорбительные отторжения достойно проявивших себя на официальной службе аборигенов следует считать политической ошибкой». Здесь, друзья, я посмею возразить. Упрек не к нам. Мы, кто честно трудится на местах, имеем взгляд несколько отличный от не имеющих реального опыта, столь образно названных поэтом «ораторов столичных, романтичных». И в этом отношении комиссар совершенно солидарен со мной. Однако же…

– Чушь драная! – снова рванулся Эллис. – От комиссара эти указы-приказы или хоть кого, а наш ведь клуб? Наш? Значит, делаем как хотим. Нет у них права диктовать нам, с кем после службы выпить, отдохнуть!

– Вот! – кивнул Вестфилд.

– Друзья, вы забегаете вперед. На мое сообщение о необходимости поставить вопрос перед общим собранием, комиссар предложил следующее. В случае какой-либо, даже частичной поддержки вышеуказанного расширения нашего состава, было бы оптимально кооптировать нового вышеупомянутого члена в состав клуба. Но в случае, если все собрание выразит несогласие, вопрос может быть временно снят. То есть, в случае абсолютного единодушия по данному спорному пункту.

– Ладно, черт с ним, пускай единодушие, – ворчливо согласился Эллис.

– Стало быть, – уточнил Вестфилд, – от нас зависит, берем мы этих или нет?

– Полагаю, друзья мои, возможно именно так трактовать согласительную поправку комиссара.

– Ну, парни, дружно грянем наше «нет».

– И чтоб без размазни! Раз-навсегда прикончить тухлую идейку!

– Точно, точно! – прохрипел Лакерстин. – Долой черную дрянь, дух наш един, да! Чтоб без этого!

На соответствующее шумовое сопровождение Лакерстина можно было твердо положиться. Хотя в глубине души его не особенно волновали проблемы индо-британского союза и выпивать ему нравилось как с белыми, так и азиатами, но на любой призыв отдуть или четвертовать чем-либо провинившихся туземцев немедленное «точно, точно!» звучало всегда. Некая форма респектабельности хоть и слегка зашибающего, но верного, черт побери, сына Британии! Втайне и сам мистер Макгрегор не возражал подчиниться общей воле. Выборы аборигена несомненно предполагали бы персону доктора Верасвами, каковой с момента подозрительного побега Нга Шуэ О вызывал у главы округа глубокое недоверие.

– Итак, друзья, могу ли я занести в протокол «единогласно»? Ввиду соответственной резолюции, обсуждение возможных кандидатур излишне?

Флори молчал, понуждая себя открыть рот. Сердце трепыхалось в горле и мешало вздохнуть. Из того, что говорилось Макгрегором, ясно было – сейчас он одной фразой может обеспечить доктору этот чертов клуб. Ох, тоска, тоска смертная! Адский гвалт поднимут! И что вдруг дернуло обещать доктору? Но теперь что же, говори, раз обещал. Господи, а совсем недавно он бы все это выпалил так смело, так легко! Тогда, но не сейчас… Ну хватит, пора! Он повернулся в профиль, чистой щекой к собранию, и будто со стороны услышал свой еле шелестящий голос.

– Наш друг Флори имеет что-то добавить?

– Да. Я предлагаю выбрать доктора Верасвами.

Поднялся такой крик, что председателю клуба пришлось, постучав по столу, напомнить, что за стеной дамы. Эллису, правда, было наплевать. Бледный от бешенства, он подскочил к Флори, и они уже столкнулись в боевой стойке.

– Заткнешь ты пасть, сволочь проклятая?

– Не дождешься.

– Ах ты, свинья поганая! Подстилка негритосная! Мразь, слизь – ублюдок драный!

– Порядок, джентльмены!

– Нет, вы глядите, вы глядите! – выл, чуть ли не рыдал Эллис. – Послал нас всех ради вонючки чернозадого! Уж толковали ему, толковали! И только мы плечом к плечу, только готовы навек отшить от клуба негритосов – нате-ка, эта тварь! У кого тут кишки не скрутит, глядя на этого …! …!

– Подай назад, Флори, старик, – пробасил Вестфилд. – Не будь чертовым олухом!

– Прямо социалист, к дьяволу! – хрюкнул Лакерстин.

– Да говорите что хотите! Много толку? Макгрегору решать.

– Так вы не склонны прислушаться к, м-м, увещеваниям товарищей? – уныло проговорил мистер Макгрегор. – Ваше решение окончательно?

– Да.

– Жаль, – вздохнул председатель клуба. – Что ж, в таком случае, я полагаю, выбора у меня не остается.

– Стойте, стойте! – плясал рядом осатаневший Эллис. – Не поддавайтесь! Голосуем! И если этот сукин сын не кинет, как все тут, черный шар, мы его самого из клуба в шею турнем, вот это будет правильно! Эй, бармен!

– Сахиб? – явился на зов лакей.

– Тащи урну для бюллетеней и шары!

Бармен исполнил приказание и, получив от сахиба Эллиса благодарное «пшел вон!», исчез. Воздух замер стоячей духотой (опахало с некоторых пор повисло неподвижно). Мистер Макгрегор, поджав губы неодобрительно, однако юридически беспристрастно, встал и выдвинул из деревянного саркофага для голосования два ящичка, где хранились черные и белые шары.

– Напоминаю, господа, порядок процедуры. Мистер Флори представляет суперинтенданта доктора Верасвами, хирурга гражданской службы, как возможного члена этого клуба. Ошибочно, на мой взгляд, весьма ошибочно, но что ж! И перед тем как начать собственно голосование…

– Да чего тут по сто куплетов с припевами? – отмахнулся Эллис. – Вот он, мой голос! А вот за Максвелла! – Он бухнул два черных шара в прорезь урны и внезапно, в очередном припадке ярости, выхватил, опрокинул на пол ящик белых шаров. Гладкие кругляши со стуком раскатились по всем углам. – Ну, на-ка! Подбирай, кому охота!

– Кретин! Совсем спятил? Думаешь, очень здорово?

– Сахиб!

Крик заставил всех вздрогнуть и оглянуться. Над перилами балконной террасы торчало лицо испуганного чокры, одной рукой уцепившегося за верхний брус, другой – звавшего посмотреть вниз.

– Сахиб! Сахиб!

– Что ему? – нахмурился Вестфилд.

Все бросились к парапету. Сампан, который Флори видел у дальнего берега, теперь причалил почти к самой лужайке, и кто-то крепил его веревкой за ствол прибрежного куста. Бирманец в изумрудном гонгбонге быстро шел к клубу.

– Это ж один из лесников Максвелла, – изменившимся голосом сказал Эллис. – Господи боже! Что еще стряслось?

Лесник, увидев мистера Макгрегора, торопливо поклонился и озабоченно повернул обратно, к лодке, из которой четверо крестьян с трудом вытаскивали странный большой сверток. Длинный, футов шесть, и замотанный тряпками, как мумия. Внутри у наблюдавших похолодело. Лесничий глянул на балконную террасу, понял, что войти можно лишь с другой стороны, и повел крестьян круговой дорожкой к крыльцу. Носильщики положили сверток на плечи, как могильщики гроб. Даже лицо мелькнувшего в коридоре бармена побелело, вернее стало серо-бежевым.

– Бармен! – резко позвал мистер Макгрегор.

– Сэр?

– Быстро закройте дверь комнаты для карт. Не отпирайте. Мэм-сахиб не должны увидеть.

– Да, сэр!

Бирманцы, несущие странный груз, тяжело топали по коридору. Переступив порог, первый грузчик поскользнулся и едва не упал – наступил на один из раскатившихся белых шаров. Опустившись на колени, бирманцы бережно положили ношу на пол и, сложив ладони, склонили головы. Вестфилд бросился к свертку и отвернул край тряпичного кокона.

– Эх, черт! – сказал он, как-то не слишком удивившись. – Эх ты, бляденок наш несчастный!

Лакерстин, глухо замычав, отступил в дальний угол. С той секунды, как сверток вынули из лодки, все знали что это. Тело Максвелла, почти разрубленное на куски дахами родичей того парня, которого он застрелил.

Гибель Максвелла потрясла Кьяктаду. Эхо этого потрясения прокатилось по всей Бирме, и случай – «жуткий случай в Кьяктаде, помните?» – обсуждался еще много лет после того, как имя самого зарубленного молодого инспектора лесов было забыто. Личным горем смерть Максвелла никого не опечалила. Что ж, еще один «славный парень» из бирманского легиона славных парней, с кучей приятелей, без единого друга. И тем не менее товарищи отнюдь не остались равнодушными, возмутившись, а первое время просто обезумев от гнева, – убит свой! Какой англичанин на Востоке при этом не содрогнется? Бирманцев хоть сотнями коси, но поднять руку на белого! Несчастный Максвелл тоже, без сомнения, жаждал бы мести. Слезы на его труп уронил лишь один человек, тот бирманец лесничий, который доставил тело.