Бернстайна. Кирилл Владимирович был рекомендо-

ван американцу в негласные гиды, так как владел в

совершенстве английским — привилегия бывшего

фронтового разведчика, — и жестоко поплатился за

проявленное гостеприимство.

Как же попали мои стихи в «дело» Косцинского?

У меня рукописей не изымали. Обошлись тогда без

ареста и обыска. Просто некоторые вирши ходили

по рукам. Привилегия самиздата. Дома у Кирилла

Косцинского с удовольствием собирались поэты, осо-

бенно неприкаянные, неиздававшиеся и главным об-

разом молодые. С удовольствием еще и потому, что

там... кормили. И поили. Блаженствуя и несколько

распоясываясь, сочетали фамилию хозяина с главным

собором Петербурга: «Косцинский-Исаакий» —

шутка поэта Михаила Еремина, предполагавшая

некий писуарный смысл, как бы внутреннюю рифму

в нелепом словосочетании. И вообще в этом очаро-

вательном доме, заставленном книгами, со стенами,

завешанными современной живописью, в этой ста-

ринной бескрайней коммуналке с двумя входами у

Косцинского можно было встретить кого угодно,

даже молодого писателя Валентина Пикуля с огром-

ным романом «Океанский патруль» под мышкой, но

чаще всего встретить там можно было радость обще-

ния, вкусную выпивку, ласкающие самолюбие оцен-

ки твоих поэтических опытов.

Вот ведь, не причисляя Косцинского к своим ли-

тературным наставникам, все ж таки не мог обой-

тись без воспоминаний об этом странном, ни на кого,

естественно, не похожем человеке, вечно куда-то то-

ропившемся, подвижном, с лицом рельефным до

крайности: большой нос, впадины глаз, худоба лица

такая, будто все лишнее из него выбрано стамеской.

Работал он в мордовском лагере прозектором, а кон-

чил жизнь от пятого инфаркта, на чужбине, при ав-

стрийской пенсии, назначенной ему за оказание по-

мощи гражданам этой страны во время великой

битвы народов.

А к Глебу Семенову впервые пришел я не на чай-

кофий и даже не на литературные посиделки, но —

как к лицу официальному, работавшему кем-то в

молодежной газете «Смена», куда я принес в чемо-

дане стихи, «предназначенные для печати». Лит-

консультант газеты Бальдыш, порывшись в чемода-

не, посоветовал мне учиться у классиков, почему-то

именно у Пушкина с Маяковским, из-за которых,

как я уже знал, в тридцать восьмом пострадал мой

отец. Но... классики классиками, а писатель Бальдыш,

не пустивший меня с ходу в печать (за что я ему по-

смертно благодарен), познакомил мэтра Глеба Семе-

нова с двумя-тремя моими стишками, что и решило

мою дальнейшую писчепечатную судьбу.

Моя неотесанность в изящной словесности была

безмерна. Приобщить меня к своему поэтическому

кружку Глеб Сергеевич не пожелал, но все же не от-

пихнул напрочь, пожалел, присоветовав обратиться

в Дом культуры профтехобразования, к ремеслен-

никам, где кружком «Голос юности» руководил не

менее своеобразный человек — Давид Яковлевич Дар.

Это в какой-то мере неформальное общественное

«образование», объединявшее юных и не столь юных

поэтов и прозаиков, в основном выходцев из рабо-

чей среды, а также студентов техникумов и учащих-

ся ПТУ (тогда — РУ), существует в Ленинграде до

сих пор, то есть почти сорок лет, и является настоя-

щим долгожителем среди подобных кружков.

Руководил «Голосом юности» человек маленько-

го роста, напоминавший сказочного тролля или кар-

лика, а по теперешним книжным и мультяшным ку-

мирам — и Карлсона, который, правда, жил не где-

то на крыше, а в шикарной многокомнатной

квартире на Марсовом поле. Хозяйкой квартиры

была писательница Вера Федоровна Панова, тог-

дашняя жена Дара (правильнее сказать: Дар — тог-

дашний муж Веры Пановой). До сих пор не знаю,

что в этом человеке было ярче — внешность или ин-

теллектуальное наполнение? Пожалуй, и то, и дру-

гое выглядело для многих неожиданным (для мно-

гих, впервые соприкасавшихся с умом и манерами

Дара). То есть неожпданен был он при ближайшем

рассмотрении, а где-нибудь в толпе, в уличной

стремнине, вообще на «подмостках бытия» разгля-

деть его миниатюрную фигурку не всегда удавалось,

особенно случайному, неподготовленному зрителю.

Зато уж кто пригляделся к нему — тот понял: в кар-

лике сем и форма, и содержание недюжинны.

Нос картошкой, губчатый, да и все лицо как бы

из вулканической пемзы. Длинные волосы, огром-

ный рот, во рту — гигантская трубка, увесистая и

постоянно чадящая ароматным трубочным табаком.

Дыхание хриплое, астматическое. Движения поры-

вистые, как бы сопротивляющиеся болезни сердца и

легких. Речь рассыпчата, невнятна, как бы с при-

родным акцентом, не с акцентом иностранца, а с от-