Староста попятился. Он прекрасно знал, какая участь ждет в лагере предателей и доносчиков.

– Так вы что, из этих? – спросил он, все еще не веря своим ушам.

– Будь умницей, – почти ласково сказал ему Бергер. – Не сходи с ума сам и других не своди. Сам подумай, сейчас-то какой резон попадать в списки тех, с кем уже совсем скоро будут сводить счеты?

– Да разве я что сказал? – староста усиленно жестикулировал. – Мне же никто ничего не говорит, откуда мне знать, какие тут у вас игры. В чем дело-то? На меня пока что никто не жаловался.

– Вот и хорошо.

– Больте идет, – сказал Бергер.– Вот и ладно, – староста поддернул штаны. – Я послежу. Можете на меня положиться. Я ведь тоже с вами.

«Вот черт, – думал Нойбауэр. – Ну почему бы бомбам не упасть на Малый лагерь? Все бы уладилось сразу и наилучшим образом. Вечно все невпопад!»

– Это ведь у нас лагерь щадящего режима? – спросил он.

– Лагерь щадящего режима, – эхом вторил Вебер.

– Ну что ж. – Нойбауэр пожал плечами. – В конце концов, мы их тут не заставляем работать.

– Да уж нет. – Вебер веселился от души. Само предположение, что эти призраки способны работать, было полнейшей нелепицей.

– Блокада, – констатировал Нойбауэр. – Это не наша вина, это враги. – Он повернулся к Веберу. – Однако вонь здесь, как в обезьяннике. Неужели ничего сделать нельзя?

– Дизентерия, – пояснил Вебер. – По сути, это ведь место, где у нас отлеживаются больные.

– Ах да, больные, правильно. – Нойбауэр тотчас же принялся развивать подброшенную ему мысль. – Больные, дизентерия, отсюда и вонь. В больнице было бы ничуть не лучше. – Он в раздумье огляделся по сторонам. – А нельзя их хотя бы выкупать?

– Слишком велика опасность заражения. Потому мы и содержим эту часть лагеря в довольно строгой изоляции. А банный блок у нас совсем в другом конце.

При упоминании о заразе Нойбауэр невольно отступил на шаг назад.

– А белья у нас достаточно, чтобы им сменить? Старое тогда, наверно, придется сжечь, да?

– Не обязательно. Можно продезинфицировать. А белья в каптерке достаточно. Мы недавно получили большую партию из Бельзена.

– Ну и хорошо, – сказал Нойбауэр с облегчением. – Значит, чистое белье и сколько-нибудь курток без дыр или что там у нас еще есть? Раздать по баракам хлорную известь и дезинфицирующие средства. Тогда сразу будет совсем другой вид. Вот вы, запишите, – распорядился Нойбауэр. Первый староста лагеря, весьма упитанный арестант, усердно принялся записывать. – Всемерное соблюдение чистоты, – продиктовал Нойбауэр.

– Всемирное соблюдение чистоты, – как прилежный ученик повторил староста.

Вебер с трудом подавил усмешку. Нойбауэр повернулся к заключенным.

– У вас все есть, что вам положено?

Ответ за двенадцать лет был разучен досконально.

– Так точно, господин оберштурмбанфюрер!

– Ну и отлично. Продолжайте.

Нойбауэр еще раз огляделся по сторонам. Вокруг одни черные старые бараки, унылые, как гробы. Он задумался – и внезапно его осенило.

– Какую-нибудь зелень посадить надо, – заявил он. – Кустарник с северной стороны и цветочный бордюр вот здесь, вдоль южной стенки. Это придаст оживление. У нас ведь в садоводстве, кажется, есть кое-что?

– Так точно, господин оберштурмбанфюрер.

– Тогда в чем дело? Сразу и начинайте. Кстати, бараки в Рабочем лагере тоже стоит обсадить. – Нойбауэр все больше вдохновлялся своей идеей. В нем проснулся садовод-любитель. – Даже одна клумбочка фиалок, – хотя нет, лучше примул, желтое как-то веселей, да и заметней… – Двое арестантов начали медленно оседать на землю. Никто не шелохнулся, чтобы им помочь. – Да, примулы, у нас примул достаточно?

– Так точно, господин оберштурмбанфюрер! – Толстый староста стоял навытяжку. – Примул достаточно. Распустившихся.

– Ну и хорошо. Выполняйте. И пусть лагерный оркестр время от времени вон там, внизу, играет, чтобы и эти тоже слышали.Нойбауэр повернулся и пошел. Вслед за ним тронулась и вся свита. Он снова понемногу успокаивался. Жалоб у заключенных нет. Долгие годы не слыша никаких возражений, он привык выдавать желаемое за действительность. Вот и сейчас он был уверен, что заключенные видят его таким, каким ему, Нойбауэру, хотелось выглядеть: человеком, который в трудных условиях делает для них, что может. А что они люди – об этом он давно позабыл.

XXII

– Что? – не поверил своим ушам Бергер. – Вообще никакой еды?

– Вообще никакой.

– И баланды нет?

– Ни баланды, ни пайки. Личный приказ Вебера.

– А остальным? В Рабочем лагере?

– Ничего. Весь лагерь остается без ужина.

Бергер обернулся к товарищам.

– Вы что-нибудь понимаете? Белье выдали, а еды не дают.

– Нам еще вон примулы выдали, – пятьсот девятый показал на две жалкие малюсенькие клумбочки при входе. В каждой чахло по нескольку полуувядших кустиков. Нынче днем их посадили работяги из садоводства.

– Может, их съедим?

– Не вздумай. Если хоть одна пропадет, мы неделю жратвы не получим.

– Ничего не понимаю, – недоумевал Бергер. – После всей этой нойбауэровской показухи я уж думал, мы даже картошку в баланде увидим.

Подошел Лебенталь.

– Это все Вебер. Не Нойбауэр. Вебер лютует из-за Нойбауэра. Решил, что тот подстраховаться хочет. А он, конечно, хочет. Вот Вебер и вставляет ему палки в колеса, где только можно. Так в канцелярии говорят. Левинский с Вернером, да и остальные на той стороне тоже так считают. А нам из-за этого доходить…

– То-то мертвецов будет…

Они смотрели на красное закатное небо.

– Вебер в канцелярии так и сказал: пусть, мол, никто ничего себе не воображает, он лично позаботится о том, чтобы не давать нам спуску. – Лебенталь извлек изо рта свою челюсть, деловито ее осмотрел и водворил на место.

Из барака, разрастаясь и раскатываясь волной, донесся стон ужаса. Это распространялась страшная весть. Скелеты гурьбой вываливались из дверей и кидались проверять бачки – не пахнут ли едой, вдруг другие все съели, а их просто обманули. Но бачки были сухие и совершенно чистые. Жалобный вой усилился. Многие в отчаянии просто валились на землю, молотя иссохшими, костлявыми кулачками по грязи. Но большинство либо тихо уползали восвояси, либо неподвижно лежали прямо тут с раскрытыми ртами и огромными, застывшими от горя глазами. Из дверей доносились слабые голоса тех, кто уже не мог встать. Это были не выкрики, не ругань, вообще не крик, а некий тихий, немощный хорал, почти пение, в котором уже не было слов для мольбы, проклятий и причитаний. Это было по ту сторону слов – с верещанием и присвистами, хрипами и судорожным царапаньем здесь иссякали последние капли уходящей жизни, так что со стороны бараки казались огромными ловушками для издыхающих насекомых.

Ровно в семь вечера грянул лагерный оркестр. Он расположился не в Малом, а в Рабочем лагере, но достаточно близко, чтобы всем было слышно. На этот счет указания Нойбауэра были соблюдены неукоснительно. А первой вещью, как всегда, был любимый вальс коменданта – «Розы с юга».

– Будем питаться надеждой, если больше нечем, – сказал пятьсот девятый. – Давайте жрать все надежды, какие только есть! Будем питаться огнем артиллерии! Нам надо выстоять! И мы выстоим!

Горстка лагерников сбились вблизи барака. Ночь была холодная и промозглая. Они мерзли, но не слишком. В первые же часы после отбоя в бараке умерли двадцать восемь человек. Ветераны стянули с мертвецов одежду, которая тем уже не нужна, и все надели на себя, чтобы не замерзнуть и не заболеть. В барак они не хотели. В бараке, сопя и чавкая, обжиралась смерть. Три дня их продержали без пайки, а сегодня еще и без баланды. Повсюду на нарах тела судорожно цеплялись за жизнь, потом сникали и замирали навсегда. Ветераны не хотели туда идти. Они не хотели там спать. Смертью можно заразиться, и им почему-то казалось, что во сне они перед этой заразой особенно беззащитны. Вот они и сидели на улице, укутавшись в одежки мертвецов и не сводя глаз с горизонта, из-за которого должна прийти свобода.