Он пошел к зверушкам. Кролики мирно хрумкали за проволочной сеткой. В их чистых красных глазках не было помыслов о банковских счетах. Нойбауэр просунул палец в ячейку и ласково почесал мягкую шубку своего белого ангорского любимца. А он-то хотел из этих шкурок заказать Сельме горжетку! Простофиля и болван, которого все вечно обводят вокруг пальца!

Прислонясь к решетчатой стенке, он через открытую дверь смотрел на улицу. В тепле и покое мирно жующего крольчатника его негодование постепенно сменилось жгучей жалостью к себе. Сияющая голубизна неба, цветущая ветка, что лезла прямо в дверной проем, мягко покачиваясь на ветру, трогательные мордочки зверьков в полумраке – все настраивало на меланхолический лад.

Внезапно до него снова донесся гул. Он стал теперь какой-то рваный и был сильнее, чем прежде. Он неотвратимо вторгался в его личное горе глухим, пульсирующим, подземным биением. Он стучал и стучал в ушах, и вместе с ним снова пришел страх. Но то был уже иной страх, чем прежде. Этот новый страх был острей, глубже. Нойбауэр был теперь один и уже не мог обманываться, пытаясь убедить других, а заодно и себя, что все в порядке. Теперь он был со страхом наедине и ощущал его без всяких скидок, страх забивал горло, вздымаясь откуда-то изнутри, из желудка, а потом снова опадал – из горла обратно в желудок, в самое нутро. «Я ничего такого не сделал, – думал он без особой уверенности. – Я лишь выполнял свой долг. У меня есть свидетели. Много свидетелей. Бланк мой свидетель, я совсем недавно угостил его сигарой, а мог бы и посадить. Другой бы забрал у него магазин вообще даром, ни гроша не заплатив. Бланк сам признал, он где угодно подтвердит, что я вел себя порядочно, он под присягой это покажет…» «Ничего он под присягой не покажет», – холодно возразил ему внутренний голос, и Нойбауэр даже обернулся, будто слова эти произнес кто-то у него за спиной. Вот стоят грабли, лопаты, тяпки, удобные, прочные черенки выкрашены зеленой краской, – быть бы ему сейчас крестьянином, садовником, трактирщиком, любым ничтожеством! Эта чертова ветка, что тут цветет, ей легко – цветет себе и не знает никакой ответственности! А куда податься, коли ты оберштурмбанфюрер? С одной стороны русские прут, с другой – англичане с американцами, куда тут денешься? Сельме хорошо рассуждать. От американцев побежишь – значит, прямо к русским в лапы, а уж что русские с ним сделают, представить нетрудно. Они ведь неспроста сюда шли от Москвы и Сталинграда через всю свою опустошенную родину.

Нойбауэр отер пот под глазами. Сделал несколько шагов. Колени у него подгибались. Надо все как следует обдумать. Пошатываясь, он на ощупь выбрался из крольчатника. Скорее на свежий воздух. Он жадно, глубоко дышал, но вместе с воздухом, казалось, вдыхает и этот проклятый неровный гул из-за горизонта. Теперь гул колыхался у него в легких, и его снова охватила слабость. Он ухватился за дерево, и его тут же легко, без всякой отрыжки, вырвало прямо на нарциссы.

– Пиво, – пробормотал он. – Пиво и можжевеловка. Не в коня корм.

Он оглянулся на калитку. Слава Богу, Альфреду его не видно. Постоял еще немножко. Потом почувствовал, как пот мало-помалу высыхает на ветру. И медленно пошел к машине.

– В бордель, Альфред!

– Куда, господин оберштурмбанфюрер?

– В бордель! – заорал Нойбауэр, приходя вдруг в ярость. – Немецкого языка не понимаешь?

– Публичный дом закрыт. Там теперь временно госпиталь.

– Тогда вези в лагерь.Он залез в машину. Конечно, в лагерь, куда же еще?

* * *

– Что вы думаете о нашем положении, Вебер?

Вебер смотрел на него совершенно пустыми глазами.

– Отличное.

– Отличное? Вы серьезно? – Нойбауэр полез за сигарами, но вспомнил, что Вебер сигары не курит. – У меня, к сожалению, нет для вас сигарет. Была пачка, но куда-то запропастилась. Черт его знает, куда я их засунул.

Он сердито посмотрел на окно, заколоченное фанерой. Стекло разбилось при бомбежке, а нового уже не достать. Ему и невдомек было, что сигареты его украдены во время недавнего переполоха, вызванного бомбежкой, и окольными путями через рыжего писаря и Левинского дошли до ветеранов двадцать второго барака, худо-бедно обеспечив их пропитанием на двое суток. Хорошо еще, не исчезли его тайные заметки – все человеколюбивые распоряжения, которые затем так бездарно и неверно исполнялись Вебером и компанией. Он искоса поглядывал на начальника режима. Внешне тот сохранял полное спокойствие, а ведь на его совести ой сколько всего. Одни удавленники в подвале чего стоят.

Нойбауэра вдруг снова бросило в жар. Он в западне, и никуда не деться. И все же…

– Что бы вы предприняли, Вебер, – начал он доверительно, – если бы на определенный срок, по военным соображениям, – вы, надеюсь, понимаете? – так вот, если бы на короткий период, скажем так, временного бездействия, враг оккупировал страну? – И тут же почти скороговоркой добавил: – Что, как неоднократно доказывала история, еще вовсе не обязательно равносильно поражению.

Вебер выслушал его с тенью улыбки на устах.

– Для таких, как я, всегда найдется работа, – ответил он деловито. – Мы обязательно выбьемся наверх, хотя, может, и под другой вывеской. По мне, так хоть с коммунистами. Да, несколько лет национал-социализма не будет. Все станут демократами. Но это не имеет значения. Я, вероятно, устроюсь где-нибудь в полиции. Может, по поддельным документам. А дальше дело пойдет.

Нойбауэр ухмыльнулся. Уверенность Вебера возвращала спокойствие и ему.

– Неплохая идея. Ну а я? Как вы считаете, кем могу стать я?

– Не знаю. У вас семья, господин оберштурмбанфюрер. С ней так просто не скроешься и не вынырнешь.

Когда Нойбауэр направился в дезинфекционное отделение, заключенные Малого лагеря сразу поняли, что их всех ждет. Оружие было срочно переправлено Левинским и Вернером обратно в Рабочий лагерь; только пятьсот девятый сохранил револьвер при себе. Он на этом настоял и теперь спрятал револьвер под нарами.

Но еще через полчаса из госпиталя через уборную до них дошла совсем уж удивительная новость: проверка, оказывается, вовсе не очередное наказание, бараки осматриваются наспех, а Нойбауэр настроен чуть ли не доброжелательно.

Тем не менее новый староста нервничал. Он беспрерывно орал и задергал всех командами.

– Не ори так, – посоветовал ему Бергер. – Криком делу не поможешь.

– Что?

– Что слышал.

– Когда хочу, тогда и ору. На выход! Строиться! – И он помчался дальше по бараку. Все, кто еще мог ходить, начали собираться. – Тут не все! Вас должно быть больше!

– Мертвым, что ли, тоже построиться?

– Заткнись! Всем на выход! Лежачим тоже!

– Послушай! Еще ни о какой проверке и речи не было. Еще никто ничего не приказывал. Зачем ты строишь людей раньше времени?

Староста уже весь взмок.

– Я делаю то, что считаю нужным. Я староста барака. И где, кстати, тот, что все время с вами сидит? С тобой и с тобой. – Он указал на Бергера и Бухера, а затем приоткрыл дверь барака, чтобы посмотреть там. Как раз этого Бергер ни за что не мог допустить. Пятьсот девятый спрятался, ибо встречаться с Вебером еще раз ему было никак нельзя.

– Его здесь нет. – Бергер загородил собою дверь.

– Что? А ну уйди с дороги!

– Его здесь нет, – повторил Бергер, не трогаясь с места. – И баста.

Староста смотрел на Бергера в упор. Но рядом с ним уже встали Бухер и Зульцбахер.

– Что все это значит? – кипятился староста.

– Его здесь нет, – повторил Бергер снова. – Или, может, ты хочешь узнать, как погиб Хандке?

– Вы что, спятили?

К ним подошли Розен и Агасфер.

– А что, если я вам всем сейчас кости переломаю? – прорычал староста.

– Тс! Слышишь? – сказал Агасфер, и его костлявый указательный палец уткнулся в сторону горизонта. – Опять чуть-чуть ближе.

– Он не от бомбежки погиб, – спокойно объяснил Бухер.

– Мы этому Хандке шею не сворачивали. Мы – нет, – сказал Зульцбахер. – Тебе о лагерном правосудии не доводилось слышать?