Пятьсот девятый прислушался. Ему знаком этот голос. Он потихоньку устроился за кучей мертвецов и стал слушать дальше.

Он знал, что этой ночью Левинский хотел привести кого-то из Рабочего лагеря – этого человека надо спрятать; однако, верный старому правилу, согласно которому друг друга знают лишь непосредственные исполнители, связники, Левинский не сказал, кого именно приведет.

Человек этот говорил тихо, но очень ясно.

– Нам понадобится каждый, кто будет с нами, – произнес он. – Когда национал-социализм падет, у нас не окажется ни одной организованной и сплоченной партии, чтобы взять на себя политическое руководство. Все они за двенадцать лет диктатуры были разогнаны или расколоты. А осколки ушли в подполье. Мы не знаем, много ли их сохранилось. Понадобятся дельные, энергичные люди, чтобы создать новую организацию. В хаосе и развале поражения только одна партия сохранится в работоспособном состоянии: национал-социалисты. Я, понятно, имею в виду не попутчиков, которые примыкают к любой партии, я имею в виду ядро. Ядро сохранится, уйдет в подполье и будет ждать своего часа, чтобы снова всплыть на поверхность. Вот против этого нам придется бороться, и для этого нам нужны люди.

«Да это же Вернер, – подумал пятьсот девятый. – Похоже, что он. Но ведь я же знаю, что он убит». Разглядеть говорившего он не мог – ночь была безлунная и мглистая.

– Народные массы там, на воле, по большей части деморализованы, – продолжал незнакомец. – Двенадцать лет террора, бойкота, доносительства и страха сделали свое дело, а теперь еще добавится и проигранная война. Если нацисты организуют из подполья террор и саботаж, они еще много лет смогут держать людей в страхе. Мы должны людей завоевывать – и тех, кого они сбили с толку, и тех, кого запугали. Ирония судьбы состоит в том, что оппозиция нацизму сохранилась в концлагерях лучше, чем на воле. Здесь нас держали всех вместе, а там наших разгоняли и старались разобщить. На воле гораздо трудней поддерживать связи, здесь же это просто. На воле почти каждый сам по себе, здесь же люди держатся плечом к плечу, давая силу друг другу. Словом, лагеря дали результаты, которых нацисты явно не предвидели. – Говоривший усмехнулся. Смешок был отрывистый и какой-то безрадостный.

– Если не считать тех, кого убили, – заметил Бергер. – И тех, кто умер.

– Разумеется, если не считать тех. Но мы сохранили нужных людей. Каждый из них стоит сотни.

«Да, это, несомненно, Вернер, – подумал пятьсот девятый. В темноте он все-таки разглядел знакомый аскетический профиль. – Он уже опять анализирует. Что-то организует. Произносит речи. Этот как был, так и остался теоретиком и фанатиком своей партии».

– Лагеря должны стать первичными ячейками построения нового общества, – продолжал тихий, ясный голос. – Три пункта для нас сейчас самые главные. Первое: пассивное, а в крайнем случае и активное сопротивление эсэсовцам, покуда они командуют лагерем. Второе: предупреждение паники и возможных эксцессов при переходе лагеря в наши руки. Мы должны подать пример железной дисциплины и не давать волю чувству мести. Будут созданы органы правосудия, вот они этим и займутся…

Голос на секунду умолк. Пятьсот девятый тотчас же встал и направился к группе. В ней оказались Левинский, Гольдштейн, Бергер и незнакомец.

– Вернер! – позвал пятьсот девятый.

Незнакомец пристально всматривался в темноту.

– Ты кто такой?

Он поднялся и подошел к пятьсот девятому.

– Я думал, тебя убили, – сказал пятьсот девятый.

Вернер приблизил к нему лицо почти вплотную.

– Коллер, – назвался пятьсот девятый.

– Коллер! Так ты жив?! А я думал, ты давно умер.

– Так оно и есть. Официально.

– Это пятьсот девятый, – сказал Левинский.

– Значит, ты и есть тот самый пятьсот девятый! Ну что ж, это упрощает дело. Официально я тоже мертвец.

Они смотрели в темноте друг на друга. Им все это было не в диковинку, не в первый раз доводилось им встречать в лагере человека, которого давно считали умершим. Но пятьсот девятый и Вернер знали друг друга еще до лагеря. Когда-то они были друзьями, но затем политические разногласия мало-по-малу их развели.

– Останешься теперь у нас? – спросил пятьсот девятый.

– Да. На несколько дней.

– Эсэсовцы решили вернуться к его букве алфавита, – пояснил Левинский. – Попалась им тут пташка одна. А пташка как раз его знает. Влетела прямо эсэсовцам в руки. И все из-за какого-то паршивого унтершарфюрера!

– Я не буду у вас нахлебником, – заявил Вернер. – О своем пропитании я сам позабочусь.

– Конечно, – ответил пятьсот девятый с едва уловимой иронией. – Я от тебя другого и не ждал.

– Мюнцер завтра раздобудет хлеба. Лебенталь пусть у него заберет. Он не только для меня раздобудет. Кое-что и для всей вашей группы.

– Я знаю, Вернер, – перебил его пятьсот девятый. – Знаю, что ты ничего не возьмешь просто так. Останешься в двадцать втором? Можем разместить тебя и в двадцатом.

– Могу в двадцать втором остаться. Как и ты, кстати. Хандке-то больше нет.

Со стороны никто бы и не заметил, что между ними сейчас происходит нечто вроде словесного поединка. «Какие же мы все-таки дети! – подумал пятьсот девятый. – Целую вечность назад были политическими противниками, вот и теперь ни один не хочет уступить. Я чувствую идиотское удовлетворение от того, что Вернер пришел искать у нас защиты, а он мне намекает, что без его группы Хандке, возможно, уже меня прикончил бы».– Я слышал все, что ты только что говорил, – сказал он. – Все правильно. Что нам делать?

Они все еще сидели на улице. Вернер, Левинский и Гольдштейн спали в бараке. Через два часа Лебенталь должен их разбудить. Тогда они поменяются местами. Ночь опять сделалась душной. Но на Бергере все равно была теплая гусарская венгерка, пятьсот девятый на этом настоял.

– Кто этот новенький? – спросил Бухер. – Партийный бонза?

– Был когда-то, пока нацисты не пришли. Но не слишком важный. Так, средней руки. Бонза районного значения. Старательный. Коммунист. Фанатик без намека на личную жизнь и чувство юмора. Сейчас один из руководителей лагерного подполья.

– А ты его откуда знаешь?

Пятьсот девятый помолчал.

– До тридцать третьего я был редактором одной газеты. Мы часто с ним спорили. И в статьях я часто нападал на его партию и на нацистов. Мы были против тех и этих.

– А за что выступали вы?

– За то, что звучит ужасно напыщенно и смешно. За человечность, терпимость и право каждого на собственное мнение. Чудно, правда?

– Нет, – возразил Агасфер и закашлялся. – А кроме этого, разве что-нибудь есть?

– Месть! – вскинулся вдруг Майерхоф. – Еще есть месть! Месть за все вот это! Месть за каждого – каждого! – убитого. Месть за все, что они натворили. Око за око и зуб за зуб!

Все в изумлении подняли глаза. Лицо Майерхофа исказила ненависть. Он сжал кулаки и всякий раз, когда произносил слово «месть», пристукивал ими по земле.

– Что это с тобой? – спросил Зульцбахер.

– А с вами что? – бросил в ответ Майерхоф.

– Он свихнулся, – сказал Лебенталь. – Выздоровел и от этого совсем сбрендил. Шесть лет сидел на нарах тише воды, ниже травы, пикнуть боялся, а потом чудом спасся от трубы и вообразил себя Самсоном.

– Я не желаю мстить, – прошептал Розен. – Я хочу только выбраться отсюда.

– Как? А эсэсовцы пусть уходят, и никто с ними не поквитается?

– Мне все равно! Я хочу выйти отсюда! – Розен молитвенно сложил руки и страстно зашептал: – Ничего не хочу, только выбраться отсюда! Выбраться!

Майерхоф яростно на него уставился.

– Да знаешь, кто ты после этого? Ты…

– Успокойся, Майерхоф! – Бергер сел. – Мы не желаем знать, кто мы такие. Все мы здесь уже совсем не те, что были когда-то и какими мечтали стать. А кто мы на самом деле, это еще со временем выяснится. А сейчас – кому это ведомо? Сейчас мы можем только ждать, надеяться, а по мне так и молиться.

Он закутался поплотнее в свою гусарскую тужурку и снова лег.