– Вот, – сказала она. – Все это я купила в последние годы, потихоньку от тебя. На свои деньги и на то, что сэкономила из хозяйственных. А еще на те, что получила, продав акции. Сегодня за эту бумагу никто гроша ломаного не даст. Все их фабрики лежат в развалинах. А вот это всегда остается в цене. И можно взять с собой. Как бы я хотела, чтобы у нас все было вот так же!

– Взять с собой! Взять с собой! Ты говоришь так, будто мы преступники и должны бежать…

Сельма складывала драгоценности обратно в шкатулку. Почистила портсигар рукавом своего платья.

– С нами вполне может случиться то же самое, что случилось с другими, когда вы пришли к власти, разве нет?

Нойбауэр подскочил.

– Тебя послушать… – начал он яростно, но тут же беспомощно осекся. – Повеситься можно. У других жены как жены, все понимают, утешат, когда муж со службы придет, развеселят, развлекут. А ты только и знаешь, что каркать да причитать: «Если бы ты меня слушал…» – и опять беду накликивать! Целый день! И ночью тоже! Даже ночью покоя нет! Заладила: продавай да продавай!

Сельма его не слушала. Она засунула шкатулку обратно в глубь шкафа и заложила ее бельем.

– Бриллианты, – сказала она. – Хорошие, чистой воды бриллианты. Без всякой оправы. Только самые лучшие камни. Один карат, два карата, три – до шести или семи, если удастся найти. Это самое надежное. Вернее всех твоих бумаг, садов-огородов, участков и домов. Твой адвокат тебя надул. Я уверена, он комиссионные с двух сторон получал. А бриллианты можно спрятать. Зашить в одежду. На худой конец, даже проглотить, не то что твои участки.

Нойбауэр в ярости уставился на жену.

– Ты только послушай себя! Сперва ты впадаешь в истерику из-за нескольких бомб, а потом вообще начинаешь рассуждать, словно жид, который за деньги кому угодно глотку готов перерезать!

Она смерила его взглядом, полным презрения. Оглядела всего, с ног до головы: сапоги, мундир, револьвер, усики.

– Евреи никому глоток не режут. Евреи заботятся о своих семьях. Гораздо лучше, чем германцы-сверхчеловеки. Евреи знают, что надо делать в тяжелые времена.

– Вот как? И что же они такое знают? Если бы они и впрямь что-то знали, уж тут-то не остались бы и мы бы не сцапали большинство из них.

– Они не могли поверить, что вы сделаете с ними то, что вы сделали. – Сельма Нойбауэр потерла виски одеколоном. – И не забывай, что все вклады в Германии с 1931 года были заморожены. С того времени, как Дармштадский и Национальный банки почти обанкротились. Именно из-за этого многие не смогли уехать. А вы их потом сцапали. Герои просто. И точно так же ты теперь хочешь остаться. И точно так же они теперь сцапают всех вас.

Нойбауэр испуганно оглянулся по сторонам.

– Тихо ты! Вот черт! Где служанка? Если тебя кто услышит, мы пропали! Народный суд не щадит никого! Им достаточно одного доноса.

– У служанки отгул. А почему, собственно, с вами не могут сделать того же, что вы делали с другими?

– Да кто? Жиды? – Нойбауэр рассмеялся. Ему вспомнился Бланк. Он попробовал вообразить, как Бланк будет пытать Вебера. – Да их лишь бы не трогали, и они уже счастливы.

– Не евреи. Американцы. Англичане.

Нойбауэр снова рассмеялся.

– Эти-то? А они и подавно! Им до этого и дела нет. Такие сугубо внутриполитические вещи, как наш лагерь, их вообще не интересуют. У нас с ними дела внешнеполитические, военные. Тебе это непонятно?

– Нет.

– Они же демократы. И обращаться с нами будут корректно, если выиграют войну, что тоже, кстати, еще вопрос. По-военному. Корректно. Мы им уступили в честном бою. Они же просто не могут иначе! Это их мировоззрение! С русскими – там совсем другой разговор. Но русские далеко, они на востоке.

– Что же, сам увидишь. Оставайся, если хочешь.

– Так точно, увижу. И останусь. Кстати, может, ты мне заодно скажешь, куда бы мы могли отправиться, если бы, допустим, захотели уехать?

– С бриллиантами мы уже давным-давно могли бы в Швейцарию…

– «Могли бы»! – Нойбауэр хрястнул кулаком по столу. Пивная бутылка перед ним аж подпрыгнула. – Если бы да кабы! Опять?.. Ну как бы мы там оказались, как?! Украсть самолет и перелететь через границу, что ли? Хватит ерунду молоть!

– Не надо красть самолет. Мы могли бы несколько раз съездить туда в отпуск. И брать с собой деньги и драгоценности. Две, три, четыре поездки. Всякий раз все оставлять там. Я знаю людей, которые именно так и поступили…

Нойбауэр подбежал к двери. Открыл ее и притворил снова. Потом вернулся.

– Ты знаешь, как называется все, о чем ты сейчас говоришь? Измена родине в чистом виде! Если хоть слово из того, что ты сказала, станет известно, тебя расстреляют на месте!

Сельма смотрела на него в упор. Глаза ее сверкнули.

– Ну и? Что ж ты медлишь? Давай, покажи, какой ты герой. Заодно и от опасной жены избавишься. Тебе, наверно, так даже удобней…

Нойбауэр не выдержал ее взгляда. Он отвел глаза и принялся расхаживать по комнате. Кто ее знает, может, прослышала что-нибудь о вдовушке, которая время от времени навещает его в лагере.

– Сельма, – сказал он наконец совсем другим тоном. – Что все это значит? Нам надо держаться вместе! Давай же будем благоразумными. Нам сейчас ничего другого не остается, кроме терпения и выдержки. Ну не могу я удрать. Я присягу давал. Да и куда мне бежать? К русским? Нет, конечно. Прятаться в той части Германии, что еще не занята? Так там меня гестапо в два счета сцапает, а ты сама знаешь, что это значит. На другую сторону, к американцам и англичанам? Тоже нет. Вот и выходит, что лучше уж тут их ждать, а то еще подумают, что у меня совесть нечиста. Я же все давно обдумал, ты уж поверь. Надо терпеть, другого выхода нет.

– Да.

Нойбауэр от неожиданности даже опешил и вскинул глаза.

– Правда? Ты наконец поняла? Я тебя убедил? Я тебе доказал?

– Да.

Он исподтишка следил за женой, не слишком-то веря в столь легкую победу. Но она вдруг почему-то сдалась. Казалось, даже щеки разом обмякли. «Доказал! – думала она. – Тоже мне доказательства! Что они доказали, тому и верят, как будто жизнь состоит из одних доказательств. Ну ничего с ними не сделаешь! Глиняные боги. Верят только себе, слушают только себя». Она долго, пристально смотрела на мужа. Смотрела со странной смесью сострадания, презрения и давно забытой нежности. Нойбауэру под этим взглядом стало не по себе.

– Сельма… – начал он.

Она его перебила:

– Бруно, еще одно, последнее. Я тебя об этом прошу…

– О чем? – спросил он недоверчиво.

– Перепиши дом и участки на Фрею. Сходи к адвокату прямо сейчас. Только это, больше ничего.

– Это еще зачем?

– Да не навсегда. Временно. Если все обойдется, перепишем их на тебя обратно. Уж родной-то дочери ты можешь поверить?

– Да-да, конечно. Но как это будет выглядеть? Адвокат…

– Плевать, как это будет выглядеть! Когда вы брали власть, Фрея была еще ребенком. Ее ни в чем нельзя упрекнуть!

– Что это значит? Или ты считаешь, что меня можно в чем-то упрекнуть?

Сельма промолчала. Только опять посмотрела на мужа своим долгим, странным взглядом.

– Мы – солдаты, – принялся рассуждать Нойбауэр. – Мы действуем по приказу. А приказ есть приказ, это всякий знает. – Он потянулся. – Фюрер приказывает, мы исполняем. Фюрер берет на себя полную ответственность за все, что приказал. Он много раз это повторял. Этих слов каждому патриоту достаточно. Разве нет?

– Хорошо-хорошо, – покорно согласилась Сельма. – Только сходи к адвокату. Перепиши на Фрею все наше имущество.

– Да, пожалуйста. Можно с ним как-нибудь потолковать. – Про себя Нойбауэр решил, что и не подумает этого делать. Жена просто с ума сходит от страха. Он похлопал ее по спине. – Положись во всем на меня. Раньше-то я справлялся.

И он грузно зашагал к выходу. Сельма Нойбауэр подошла к окну. Она смотрела, как муж садится в машину. «Доказательства! Приказы! – думала она. – Как будто это оправдание за все на свете». Хорошо, конечно, покуда оно так. А она сама – разве она не соучастница? Она взглянула на свое обручальное кольцо. Двадцать четыре года носит, уже дважды отдавала в растяжку. Когда ей его подарили, она была совсем другой. И был в то время, кстати, еврей, который тоже хотел на ней жениться. Маленький такой, старательный, с тихим, ласковым голосом, он никогда не кричал. Йозеф Борнфельзер его звали. В двадцать восьмом в Америку уехал. Умница. Вовремя. Потом она только однажды еще о нем слышала, от знакомой, которой он написал, что живется ему хорошо. Машинально она все еще вертела обручальное кольцо на пальце. «Америка, – думала она. – Там никогда не бывает инфляции. Слишком они богатые».