– Ну и воняет здесь. Трупами. И не свежими, нет, – где-то еще давнишние лежат.

– Похоже на то.

Уж что-что, а это они знают. Им ли не знать, как пахнут трупы. В этом деле все они доки.

Сейчас они складывали выломанные камни штабелями вдоль стены. Мусор вывозили тачками. За спиной у них, на другой стороне улицы оказался магазинчик колониальных товаров.

Хотя стекла полопались, но в витрине уже были выставлены кое-какие коробки и ценники. Из-за них выглядывал мужчина с усиками. У него была одна из тех физиономий, которые в тридцать третьем во множестве можно было видеть на демонстрациях под транспарантами: «Не покупайте у евреев!» Голова его торчала над задней перегородкой витрины и казалась отрезанной – вот так же дешевые фотографы на базарах снимают своих клиентов в картонном или фанерном капитанском мундире. Ну а этот красовался на фоне пустых коробок и запыленных ценников – ему, похоже, все это даже к лицу.

Под уцелевшей аркой, что вела во двор, играли дети. Возле них стояла женщина в красной блузке и смотрела на заключенных. Из подворотни вдруг выскочила стая собак, они через дорогу помчались прямо к арестантам. Собаки принялись обнюхивать их штаны и башмаки, а один пес, виляя хвостом, стал вертеться и прыгать вокруг заключенного номер 7105. Десятник, которому был поручен этот участок улицы, не знал, как быть. Собака – она хоть и посторонняя, – но ведь не человек же; и все же было что-то неподобающее в столь дружелюбном отношении к лагернику, пусть даже со стороны собаки, особенно в присутствии СС. Номер 7105 тем более не знал, что предпринять. Поэтому он сделал единственное, что может сделать заключенный: прикинулся, будто он собаку вовсе не замечает. Но пес следовал за ним по пятам – именно этот человек чем-то ему приглянулся. Номер 7105 склонился еще ниже и лихорадочно продолжал работать. Ему было не до шуток – собака могла навлечь на него погибель.

– А ну пошла, сука вшивая! – заорал наконец десятник, потрясая дубинкой. Он принял решение: всегда лучше выказать строгость, особенно когда на тебя смотрят эсэсовцы. Но собака не обратила на него ни малейшего внимания, она все еще крутилась и скакала вокруг заключенного. Это была крупная белокоричневая немецкая легавая.

Тогда десятник принялся подбирать камни и бросать в пса. Впрочем, первый камень угодил номеру 7105 в коленку, и лишь третий попал псу в живот. Тот взвыл, отпрыгнул в сторону и залаял на обидчика. Десятник нагнулся за новым камнем.

– Убирайся, дрянь ты этакая!

Пес увернулся от камня, но убегать и не подумал. Вместо этого он, ловко петляя, стремительно бросился на десятника. Тот попятился, споткнулся о кучу мусора и повалился на спину – в ту же секунду пес, грозно рыча, стал над ним.

– Помогите! – выкрикнул десятник и испуганно затих. Стоявшие неподалеку охранники-эсэсовцы расхохотались. Тут подоспела женщина в красной блузке.

– Фу! Сюда! Сюда сейчас же! Вот негодная собака! Прямо беда с ней! – Она уже тащила пса за ошейник обратно в подворотню. – Удрал, – боязливо объяснила она ближайшему эсэсовцу. – Простите! Ради Бога! Я не углядела. А он удрал. Сейчас он у меня получит!

Эсэсовец осклабился в ухмылке.

– Мог бы спокойно откусить этому гаду половину его мерзкой рожи.

Женщина слабо улыбнулась. Она-то думала, что десятник тоже из СС.

– Спасибо! Огромное спасибо! Я его сейчас же привяжу.

И она потащила пса дальше, но внезапно остановилась и погладила.

Десятник охлопывал себя руками, стряхивая пыль и известь.

Охранники все еще скалились.

– Эй, что же ты его не покусал? – крикнул один из них десятнику.

Тот не ответил. Смолчать всегда лучше. Какое-то время он продолжал отряхиваться. Потом, весь кипя от злости, направился в сторону арестантов. Номер 7105 в это время пытался вытащить унитаз из груды битого кирпича и щебня.

– Шевелись, скотина! – зашипел десятник и пнул заключенного мыском в коленную чашечку. Тот упал, но обеими руками уцепился за крышку унитаза. Остальные заключенные исподтишка наблюдали за этой сценой. Но и эсэсовец, тот, что говорил с женщиной, не спеша направлялся сюда же. Подойдя к десятнику, он дал ему пинка под зад.

– Оставь его в покое. Он тут ни при чем. Собаку надо было кусать, а его нечего трогать, шакал паршивый.

Десятник испуганно обернулся. Ярость вмиг слетела с его лица, уступив место трусоватой угодливости.

– Так точно. Я только хотел…

– Поговори у меня!

Десятник схлопотал второй удар ногой, на сей раз в живот, с трудом распрямился, изобразив стойку «смирно», и отошел. Охранник все так же неспешно направился обратно.

– Видал, что делается? – шепнул Левинский Вернеру.

– Чудеса в решете. Это он, наверно, потому, что люди смотрят. – Действительно, арестанты давно уже украдкой поглядывали на ту сторону улицы, а оттуда жильцы домов поглядывали на заключенных. И хотя разделяло их всего несколько метров, они были так далеки друг от друга, словно обитали на разных континентах. Большинство лагерников впервые со дня ареста снова видели вблизи город. Видели обычных людей, занятых повседневными делами. И смотрели на все это, будто им показывают жизнь на Марсе.

Вот служанка в голубеньком платье в белый горошек моет в квартире уцелевшие окна. Она закатала рукава и напевает за работой. В другом окне стоит седая старушка. Солнце освещает ее лицо, раскрытые занавески, фотографии на стене. А на перекрестке расположилась аптека. Аптекарь стоит в дверях и зевает. А вот женщина в леопардовом манто идет по улице, жмясь поближе к домам. На ней зеленые перчатки и зеленые туфли. Эсэсовец на углу ее пропустил. Она совсем молоденькая и бодро цокает каблучками, огибая кучи мусора. Многие из арестантов годами женщин не видели. Эту заметили все, но никто, кроме Левинского, не осмелился провожать ее глазами.

– Смотри сюда! – шепнул ему Вернер. – Помоги-ка. – И он показал на кусок материи, выглядывавший из-под щебня. – Тут, похоже, кто-то лежит.

Они разгребли щебень и битый кирпич. Из-под мусора на них глянуло расквашенное лицо мужчины с окладистой бородой, в которой вместе с кровью запеклась известка. Рядом виднелась рука – бородатый, наверно, пытался ею закрыться, когда здание обрушилось.

Эсэсовцы на другой стороне улицы кричали вслед дамочке в леопардовом манто, карабкавшейся на очередную груду мусора, какие-то ободряющие напутствия. Та в ответ кокетливо смеялась. В этот миг внезапно завыли сирены.

Аптекарь на углу исчез в недрах своей аптеки. Женщина в леопардовом манто сперва замерла, а потом бросилась назад. Среди груд битого кирпича она спотыкалась, падала, но тут же вскакивала снова, чулки ее порвались, зеленые перчатки разом побелели от известки. Арестанты подняли головы, выпрямились.

– Стоять! Кто тронется с места, стреляю без предупреждения!

Эсэсовцы, дежурившие на углах улицы, спешно подходили сюда же.

– Сгруппироваться! По отделениям стройсь, живо!

Заключенные не знали, какую команду выполнять. Прогремели первые выстрелы. Охранники, те, что с углов, в конце концов согнали их в кучу. Теперь шарфюреры совещались, как быть. Первый сигнал считался предупредительным, но все ежесекундно с тревогой поглядывали вверх. Ослепительная голубизна неба, казалось, сразу стала и ярче, и страшней.

На другой стороне улицы теперь все оживилось. Люди, которых прежде было не видно, выходили из домов. Плакали и кричали дети. Продавец с усиками, злобно озираясь, выскочил из колониальной лавки и пополз куда-то по развалинам, как жирная гусеница. Женщина в клетчатом переднике бережно несла на вытянутой руке клетку с попугаем. Седая старушка в окне тоже исчезла. Служанка, высоко подобрав юбки, выскочила из парадного. Левинский не спускал с нее глаз. Между черными чулками и тугими голубыми штанишками мелькнули белые полоски ляжек. Следом за ней по кирпичам взбиралась, как коза, тощая старая дева. Внезапно все перевернулось: покой на той, свободной стороне улицы разом рухнул – люди в страхе выскакивали из своих жилищ и, лишь бы спастись, мчались в бомбоубежища. Зато заключенные на противоположной стороне молча и спокойно стояли на фоне разрушенных стен и смотрели на бегущих.