– Если бы он сюда прибежал, он бы на электрические провода наткнулся. Сразу бы и зажарился, – рассуждал Майерхоф голосом, полным надежды. – А мы бы просто подтащили его палкой, только сухой.

Все, не отрывая глаз, следили за зверьком. А он прыгал по бороздам и время от времени замирал, прислушиваясь.

– Эсэсовцы его для себя отстрелят, – заявил Бергер.

– Зайца пулей так просто не возьмешь, особенно когда такая темень, – возразил пятьсот девятый. – Эсэсовцы-то больше привыкли по людям стрелять, да и то с двух-трех метров и в спину.

– Заяц… – Агасфер задумчиво пожевал губами. – Интересно, какой он на вкус?

– На вкус он, как заяц, – сухо пояснил Лебенталь. – Лучше всего спинка, ее на вертеле жарят. Перекладывают кусочками сала, чтобы сочней было. Еще делается сметанная подлива. Так его едят гои.

– И картофельное пюре, – добавил Майерхоф.

– Скажешь тоже! Подают пюре из каштанов и моченую бруснику.

– Картофельное пюре в сто раз вкусней! Каштаны! Это для итальянцев.

Лебенталь злобно воззрился на Майерхофа.

– Послушай, ты…

Агасфер его перебил.

– Что нам какой-то заяц. Я за одного гуся отдам всех зайцев в мире. Хороший, откормленный гусь…

– С яблоками!

– Да заткнетесь вы или нет! – взвыл кто-то из темноты. – Совсем осатанели! С вами тут с ума сойдешь!

Они сидели, чуть подавшись вперед, и из полумертвых, впалых глазниц жадно следили за зайцем. Совсем рядом, не дальше ста метров от них, прыгало и резвилось сказочное, царское кушанье, меховая шкурка, содержащая не один килограмм мяса, которое многим из них могло бы спасти жизнь. Майерхоф чувствовал это всем нутром, до мозга костей; для него этот зверек означал бы гарантию выздоровления без рецидивов.

– Ладно, по мне так хоть с каштанами, – крякнул он. Во рту у него разом пересохло и стало как-то пыльно, будто в угольном подвале.

Заяц снова привстал: он принюхивался. В этот миг, должно быть, кто-то из дремлющих часовых его углядел.

– Эдгар! Гляди! Косой! – заорал он. – Бей!

Затарахтели выстрелы. Взметнулась фонтанчиками земля.

Стремительными длинными скачками заяц удрал.

– Вот видишь, – сказал пятьсот девятый. – Арестантов в упор расстреливать куда проще.

Лебенталь вздохнул, провожая зайца глазами.

– Как вы думаете, хлеба сегодня вечером дадут? – немного погодя спросил Майерхоф.

– Ну что, умер?

– Да. Наконец-то. Напоследок хотел, чтобы мы убрали новенького с его нар. Ну, того, у которого жар. Вбил себе в голову, что тот его заразит. Хотя сам его заразил. Под конец опять начал ныть и ругаться. Священник не надолго подействовал.

Пятьсот девятый кивнул.

– Сейчас умирать тяжко. Раньше легче было. А теперь тяжко. Когда конец так близко.

Бергер подсел к пятьсот девятому. Было это после ужина. Малый лагерь получил только пустую баланду, по миске на брата. Хлеба не дали.

– Чего Хандке от тебя хотел? – спросил он.

Пятьсот девятый раскрыл ладони.

– Да вот, видишь, дал. Лист почтовой бумаги и авторучку. Хочет, чтобы я перевел на его имя мои деньги в Швейцарии. Но не половину. Все. Все пять тысяч франков.

– И что за это?

– За это он пока что оставит меня в живых. И даже намекнул на что-то вроде протекции.

– Ну да, до тех пор, пока ты не поставишь подпись.

– Это до завтрашнего вечера. Уже кое-что. Случалось, у нас бывало и гораздо меньше времени.

– Все равно этого недостаточно. Надо придумать что-то еще.

Пятьсот девятый пожал плечами.

– Не исключено, что и это сработает. Может, он думает, что без меня ему не выдадут со счета все деньги.

– Не исключено, что он думает совсем о другом. Как бы от тебя избавиться, чтобы ты не опротестовал эту доверенность.

– Как только бумага окажется у него в руках, я уже не смогу ее опротестовать.

– Он этого не знает. К тому же опротестовать, наверно, можно. Ты подписал ее под давлением.

Пятьсот девятый помолчал.

– Эфраим, – сказал он затем очень спокойно. – Мне не надо ничего опротестовывать. Нет у меня никаких денег в Швейцарии.

– Что?

– У меня в Швейцарии нет ни франка.

Бергер не сводил с пятьсот девятого изумленных глаз.

– Так ты все это выдумал?

– Да.

Бергер провел тыльной стороной руки по воспаленным глазам. Плечи его начали вздрагивать.

– Что с тобой? – спросил пятьсот девятый. – Ты что, плачешь, что ли?

– Нет, смеюсь. Идиотизм, конечно, но я смеюсь.

– Смейся на здоровье. Мы чертовски мало тут смеялись.

– Я смеюсь, потому что представил, какая у Хандке будет рожа в Цюрихе. Слушай, а как ты вообще до этого додумался?

– Сам не знаю. Жить захочешь – и не до такого додумаешься. Главное, что он эту наживку заглотил. И даже выяснить ничего не может, покуда война не кончится. Приходится ему, бедняге, просто мне верить.

– Это все так. – Лицо Бергера снова сделалось серьезным. – Именно поэтому на него никак нельзя полагаться. Будет у него очередной припадок, и он такое может натворить. Надо нам принять свои меры. Думаю, лучше всего тебе умереть.

– Умереть? Но как? У нас же не больничка. Как мы это провернем? Тут ведь у нас конечная станция.

– Нет. Самая конечная – это крематорий. Через него и провернем.

Пятьсот девятый смотрел на Бергера. Смотрел на это озабоченное лицо, на слезящиеся глаза, на продолговатый изможденный череп и чувствовал, как в душе поднимается волна нежности.

– Думаешь, это возможно?

– Надо попробовать.

Пятьсот девятый не стал спрашивать, как Бергер намерен это сделать.

– Об этом мы еще поговорим, – сказал он. – Пока что время есть. Я сегодня переведу на Хандке только две с половиной тысячи. Он бумагу возьмет и будет требовать остальное. Так я выиграю еще несколько дней. А потом у меня еще останутся двадцать марок от Розена.

– А когда и их не станет?– Ну, до этого еще много всего другого может произойти. Думать надо всегда только о ближайшей опасности. Ближайшей по времени. И так по очереди, одно за другим. Иначе с ума сойдешь. – Пятьсот девятый повертел в руках бумагу и ручку. Посмотрел, как мягко переливается лунный свет на металлическом колпачке. – Чудно, – сказал он. – Давно в руках не держал. Бумагу и ручку. А когда-то ведь я этим жил. Неужели когда-нибудь снова смогу так же?

XV

Двести работяг новой, спасательной бригады цепочкой растянулись по всей длине улицы. Впервые их направили на разборку руин в город. Прежде-то все больше посылали на разбомбленные заводы и фабрики на окраинах и в предместьях.

Эсэсовцы оцепили улицу с обоих концов, а кроме того, расставили охрану по левой стороне, тоже цепочкой, но пореже. От бомб пострадала в основном правая сторона улицы; стены и крыши обрушились на мостовую, местами начисто завалив проезжую часть.

Ломов и лопат, как всегда, не хватало, многим приходилось работать голыми руками. Бригадиры и десятники нервничали, не зная, можно им бить работяг или лучше не надо. Дело в том, что вообще-то проход на улицу был запрещен, но жильцов из уцелевших домов, конечно, пропускали – не оставлять же их без крова.

Левинский работал рядом с Вернером. Оба они, как и многие другие политические из числа особо известных, пошли в эту бригаду добровольцами. Работа здесь была самая тяжелая, зато на целый день они выбирались из лагеря, подальше от лап СС; а вечером, по возвращении, когда уже темно, скрыться от возможной опасности гораздо проще.

– Видал, как улица-то называется? – тихо спросил Вернер.

– Еще бы. – Левинский ухмыльнулся. Улица носила имя Адольфа Гитлера. – Священное имя. Но против бомб тоже не помогло.

Они тащили тяжеленную балку. Спины их полосатых курток потемнели от пота. На сборном пункте они наткнулись на Гольдштейна. Несмотря на больное сердце, он тоже пошел в бригаду, и Левинский с Вернером не возражали: и Гольдштейн из тех, кого могут «отсеять». Лицо у него опять посерело. Он принюхивался.