Он зашел в ворота и снова увидел всю шестерку, которая теперь выстроилась во дворе. Построили их неподалеку от виселиц, сооруженных в самом центре. Сейчас все шестеро старались на эти деревянные столбы, брусья и поперечины не смотреть. Моссе сильно изменился в лице. В его единственном глазе, устремленном сейчас на Бергера сквозь стекло очков, читался испуг. Бреде опустил голову.

Уголовник-надзиратель обернулся и увидел Бергера.

– Тебе что здесь надо?

– Откомандирован в крематорий. Контроль зубов.

– A-а, зубодер? Ну так проходи, чего встал? Остальные смир-р-но!

Все шестеро замерли по стойке «смирно», боясь дохнуть. Бергер прошел мимо них почти вплотную. Моссе что-то прошептал ему, но Бергер не разобрал слов. Остановиться он тоже не мог – надзиратель провожал его глазами. Странно, подумал Бергер, что к такой маленькой бригаде приставили аж надзирателя, тут и десятника вполне бы хватило.

В подвале крематория с одного боку имелась наклонная шахта, выходившая на улицу. Трупы, что складывались штабелями во дворе, потом попросту бросали в шахту, и они по наклонной плоскости скользили вниз. А уж внизу, в подвале, их раздевали, если на них еще была одежда, делали отметку в картотеке и проверяли на золото.

Здесь, в подвале, Бергер и работал. В обязанности его входило выписывать свидетельства о смерти и вытаскивать золотые зубы.

Заключенный, справлявший эту работу до Бергера, зубной техник из Цвиккау, умер от заражения крови.

Надзирателем в подвале был приставлен некто Дрейер. Он пришел на несколько минут позже Бергера.

– Поехали, – буркнул он сердито, садясь за небольшой стол, где у него были разложены списки.

Кроме Бергера, в подвале работали сейчас еще четверо из кремационной команды. Они встали возле шахтного проема. Первый мертвец соскользнул вниз, как гигантский жук. Четверо работяг подхватили его за руки, за ноги и по цементному полу отволокли в середину помещения. Он уже окоченел. Его стали деловито раздевать. Стянули робу с номером и нашивкой. При этом одному из работяг пришлось, поскольку рукав никак не слезал, прижать мертвецу оттопыренную руку. Когда куртку сняли, руку отпустили и она, словно ветка, упруго разогнулась. Штаны снялись уже легче.

Надзиратель записал номер умершего.

– Кольцо? – спросил он.

– Колец нет.

– Зубы?

Он направил луч фонарика прямо мертвецу в приоткрытый рот, где на языке засохла тоненькая струйка крови.

– Золотая коронка справа, – сообщил Бергер.

– Хорошо. Рви.

С щипцами в руках Бергер опустился на колени, а один из работяг придерживал мертвецу голову. Остальные тем временем уже раздевали следующий труп, выкрикивали номер, бросали одежки в угол, в общую кучу тряпья. Громыхая, словно сухие бревна, все новые и новые мертвецы летели вниз по оцинкованному скату. Они натыкались друг на друга, сцеплялись конечностями. Один скатился ногами вперед и, соскользнув с торца, остался стоять. Он как бы прислонился спиной к скату, глаза нараспашку, рот перекошен. Руки скрючены, пальцы так и не успели сжаться в кулаки, а в расстегнутом вороте рубашки болтается на цепи медаль. Некоторое время он так стоял. Другие мертвецы со стуком и грохотом скользили вниз, утыкались в него. Среди них оказалась и женщина с неостриженными волосами, видимо, из обменного лагеря. Эта скатилась головой вниз, и ее волосы рассыпались по лицу стоячего мертвеца. Наконец, словно устав держать на своих плечах столько смертей, он медленно накренился вбок и упал. Женщина упала на него сверху. Увидевший это Дрейер осклабился и облизнул верхнюю губу, на которой у него зрел здоровенный прыщ.

Бергер тем временем наконец-то выломал зуб. Коронку бросили в один из стоявших поодаль ящичков. Второй ящичек предназначался для колец. Дрейер оприходовал коронку.

– Внимание! – скомандовал вдруг один из работяг. Все пятеро тут же встали навытяжку. В подвал вошел шарфюрер СС Шульте.

– Продолжайте!

Шульте уселся верхом на стул, стоявший возле стола со списками. Он оценивающе глянул на груду мертвых тел.

– Там на заброске у вас целых восемь человек, – буркнул он. – Слишком много. Приведите четверых сюда, пусть здесь помогают. Вон ты, сходи, – ткнул он в одного из арестантов.

Бергер стянул с пальца трупа обручальное кольцо. Кольца не зубы, легкая работа, пальцы-то совсем тонкие. Кольцо бросили во второй ящичек, и Дрейер его записал. Зубов у трупа вовсе не было. Шульте зевнул.

Предписание гласило, что все трупы подлежат вскрытию на предмет абсолютно точного установления причины смерти. Никто, понятно, это предписание не соблюдал. Лагерный врач наведывался сюда редко, а на трупы предпочитал вообще не смотреть, так что причины смерти вписывали обычно всегда одни и те же, чаше всего – сердечную недостаточность. Вот и Вестхофу ее записали.

Нагие тела уже оприходованных мертвецов складывали около подъемника. Сверху, из кремационного зала, этот подъемник вызывали нажатием кнопки всякий раз, когда печам требовалась новая порция загрузки.

Арестант, которого послали за подмогой, вернулся и привел с собой еще четверых. Все они были из группы, которую Бергер встретил утром. Моссе и Бреде тоже были тут.

– Марш вон туда! – скомандовал Шульте. – Помогайте раздевать и сортировать вещи. Форму в одну кучу, штатское – в другую, обувь отдельно. Начали!

Шульте был молодым человеком двадцати трех лет, русый, сероглазый, с ясными, правильными чертами лица. Еще до захвата власти он состоял в отряде гитлеровской молодежи, где и сформировались его убеждения. Его научили там, что есть раса господ и раса недочеловеков, и он свято в это верил. Он знал теорию рас. Знал все партийные догматы, они давно стали для него Библией. Он был примерным сыном, но без колебаний донес бы на родного отца, вздумай тот пойти против партии. Партия была для него непогрешимой святыней, а других святынь он не ведал. В его глазах все обитатели лагеря были врагами партии и государства, а значит, находились по ту сторону сострадания и человечности. Они значили для него меньше, чем животные. Когда их убивали, это было все равно что уничтожать вредных насекомых. Так что совесть Шульте была совершенно чиста. Спал он как младенец, и единственное, о чем сожалел – что он не на фронте. У него был порок сердца, поэтому его определили сюда. Он был надежным другом, любил поэзию и музыку, а пытки считал необходимым средством добывать правдивую информацию у арестованных, поскольку все враги партии бессовестно лгут. На своем веку он по приказу убил шестерых человек, никогда об этом больше не вспомнив и не задумавшись; двоих он убивал медленно, чтобы они назвали имена пособников и сообщников. Он был влюблен в дочку советника земельного суда и писал ей изысканные послания в романтическом духе. В свободное время любил петь. У него был приятный тенор.

Последних нагих мертвецов складывали возле лифта. Моссе и Бреде их подносили. Лицо у Моссе разгладилось. Он улыбнулся Бергеру. Там, во дворе, он зря перетрусил. Он-то уж думал, что его решили вздернуть. А теперь бывший адвокат радостно делал, что велят. Теперь все в порядке. Вроде пронесло. Он трудился споро, дабы показать, что работа ему в радость.

Дверь распахнулась и вошел Вебер.

– Внимание!

Все арестанты замерли по стойке «смирно». Вебер, поблескивая элегантными сапогами, подошел к столу. Оберштурмфюрер любил хорошие сапоги, пожалуй, это была единственная его страсть. Он аккуратно стряхнул пепел с сигареты, которую заранее закурил, поскольку дым забивает трупную вонь.

– Закончили? – спросил он у Шульте.

– Так точно, господин оберштурмфюрер. Только что. Всех оприходовали, всё записали.

Вебер заглянул в ящичек с золотом. Выудил оттуда медаль, что висела на груди у стоячего мертвеца.

– Это еще что?

– Святой Христофор, оберштурмфюрер, – с готовностью доложил Шульте. – Медаль не медаль, а так, талисман на счастье.

Вебер ухмыльнулся. Шульте и сам не заметил своей невольной шутки.