– Упрямый осел! – пробурчал он. – Да оставь ты его в покое. Он и без тебя перекинется.

На своем грузовичке, приспособленном для перевозки трупов, подкатил надзиратель Штрошнайдер. Мотор тарахтел, словно пулемет. Штрошнайдер подрулил прямо к куче. Лежачих стали забрасывать в кузов. Некоторые, кто тем временем оклемался, пытались удрать. Но Ниман теперь смотрел в оба, он никого не отпускал: ни тех, кто не выдержал испытания кроссом, ни тех, кто сказался больным.

– Всем посторонним отойти! – верещал он. – Те, кто сказался больными, грузят остальных.

«Посторонние» со всех ног кинулись, кто куда. Тем временем последних доходяг уже побросали в кузов. Штрошнайдер тронулся. Но ехал он медленно, так, чтобы эскорт сопровождающих добровольцев не отстал. Ниман шагал поодаль.

– Теперь ваши муки кончатся, – просветленным, почти ласковым голосом возвестил он своим жертвам.

– Куда это их? – спросил один из новеньких в двадцать втором бараке.

– Видимо, в сорок шестой.

– И что там с ними будет?

– Не знаю, – ответил пятьсот девятый. Не хотелось говорить то, о чем знал весь лагерь: что в одной из комнат так называемого лабораторного блока номер сорок шесть Ниман хранит несколько шприцев, канистру бензина и что ни один из тех арестантов не выйдет оттуда живым. К вечеру Штрошнайдер всех их доставит в крематорий.

– Чего ради ты там одного так лупцевал? – спросил пятьсот девятый Зульцбахера.

Зульцбахер только посмотрел на него и ничего не ответил. Он вдруг начал давиться, словно пытается проглотить большой кусок ваты, и выбежал вон.

– Это был его брат, – объяснил Розен.

Зульцбахера наконец вырвало, но изо рта не вышло ничего, кроме небольшого сгустка зеленоватой желчи.

– Смотри-ка! Ты все еще тут? Выходит, они про тебя забыли?

Хандке стоял перед пятьсот девятым, меряя его взглядом с головы до пят. Было время вечерней поверки. Все бараки выстроились на улице.

– Тебя же должны были записать. Придется спросить в канцелярии.

Слегка раскачиваясь взад-вперед, он смотрел на пятьсот девятого в упор своими голубыми, чуть навыкате глазами. Пятьсот девятый стоял молча.

– Что-что? – спросил Хандке, словно не расслышал ответа.

Но пятьсот девятый по-прежнему хранил молчание. Раздражать Хандке было бы чистейшим безумием. В таких случаях самое верное молчать. Единственное, на что пятьсот девятый теперь мог надеяться, это что Хандке опять про все забудет или сочтет, что из-за такой ерунды не стоит возиться. Хандке осклабился. Зубы у него были желтые, все в пятнах.

– Так что? – переспросил он.

– Номер тогда записали, – спокойно отрапортовал Бергер.

– Вот как? – Хандке повернулся к нему. – Тебе это точно известно?

– Да. Шарфюрер Шульте занес в книжечку. Я сам видел.

– В темноте? Ну, тогда все хорошо. – Хандке все так же раскачивался. – Тогда тем более надо сходить в канцелярию и спросить. Вреда ведь не будет, верно?

Никто ему не ответил.

– Можешь пока пожрать, – почти ласково сказал Хандке пятьсот девятому. – Поужинать. Спрашивать насчет тебя начальника барака, пожалуй, толку мало. Но ты, сучий потрох, не сомневайся, я прямо сейчас пойду и спрошу, кого следует. – Он оглянулся и тотчас же рявкнул: – Равняйсь!

Подошел Вольте. Ему, как всегда, было некогда. После двух часов сплошного невезения ему наконец-то вроде бы пошла хорошая карта. Он окинул скучливым взором груду мертвецов и вскорости удалился. А Хандке остался. Он отправил дневальных на кухню за едой, а сам ленивой походкой направился к ограде, за которой были женские бараки. Там он остановился, глядя за забор.

– Пойдемте в барак, – сказал Бергер. – Кто-нибудь один пусть останется и за ним смотрит.

– Я! – вызвался Зульцбахер.

– Скажешь, когда он уйдет.

Ветераны уселись в бараке на нары. Они-то знали: лучше не попадаться Хандке на глаза.

– Что будем делать? – озабоченно спросил Бергер. – Как вы думаете, он это всерьез?

– Может, опять забудет. Похоже, у него снова приступ бешенства. Эх, был бы шнапс, чтобы его напоить.

– Шнапс! – Лебенталь даже сплюнул. – Невозможно. Исключено!

– Может, он просто хотел пошутить, – предположил пятьсот девятый. Он и сам не вполне в это верил, но такие вещи в лагере случались. Эсэсовцы большие мастера держать заключенных в постоянном страхе. Очень многие этой пытки страхом в конце концов не выдерживали. Одних, убитых током, снимали с колючей проволоки, на которую они бросались; у других попросту не выдерживало сердце.

К нему придвинулся Розен.

– У меня есть деньги, – шепнул он пятьсот девятому. – Возьми. Я сумел припрятать, через все шмоны протащил. Вот, сорок марок. Отдай ему. Мы у себя всегда так делали.

Он сунул бумажки пятьсот девятому в ладонь. Тот взял их механически, словно не понимая.

– Не поможет, – сказал он. – Деньги он спокойно прикарманит, а потом все равно сделает, что захочет.

– А ты пообещай ему, что потом дашь еще.

– Откуда же я возьму?

– У Лебенталя есть кое-что, – поддержал Бергер. – Разве не так, Лео?

– Да, кое-что есть. Но если мы хоть раз поманим его деньгами, он начнет приходить каждый день и требовать все больше и больше, покуда у нас ничего не останется. И тогда мы окажемся в таком же дерьме, как сейчас. Только уже без денег.

Все замолчали. Никто не счел соображения Лебенталя безнравственными. Это были деловые соображения, только и всего. Вопрос стоял очень просто: имеет ли смысл пожертвовать всеми коммерческими возможностями Лебенталя ради того, чтобы пятьсот девятый получил несколько суток отсрочки? Это означало бы, что у ветеранов будет теперь меньше еды; возможно, настолько меньше, что некоторые из них, а то и все, умрут от голода. Любой из них, не колеблясь, отдал бы все, если бы этим пятьсот девятого действительно можно было спасти. Но если Хандке и вправду не шутит, тогда шансов на спасение, считай, что нет. Выходит, Лебенталь прав. Нет смысла рисковать жизнями десятков людей только ради того, чтобы кто-то один просуществовал на двое-трое суток дольше. Таков неписаный и беспощадный закон зоны. Закон, благодаря которому они до сих пор выжили. Все они этот закон знали, но в этом случае никто не хотел признавать его правоту. Все искали выход.

– Надо эту мразь просто прикончить, – простонал наконец Бухер в бессильном отчаянии.

– Чем? Как? – спросил Агасфер. – Он в десять раз сильнее всех нас.

– Если все разом, мисками?

Бухер умолк. Он сам понимал, что это идиотизм. Даже если удастся убить Хандке, их всех вздернут.

– Все еще стоит? – спросил Бергер.

– Да. На том же самом месте.

– Может, забудет.

– Тогда бы он не ждал. Он ведь сказал, что будет ждать до окончания ужина.

В темноте барака повисла угрюмая тишина.

– Ты можешь пока что отдать ему хотя бы эти сорок марок, – немного погодя сказал Розен. – Это деньги твои и больше ничьи. Я отдаю их тебе. Тебе одному. И никого больше это не касается.

– Правильно, – согласился Лебенталь. – Это правильно.

Пятьсот девятый посмотрел в проем двери. Вдалеке, у забора, на фоне серого неба чернел силуэт Хандке. Где-то, когда-то, что-то похожее уже было: темный контур головы на фоне неба и смертельная угроза. Но он не помнит, где и когда. Он снова взглянул за дверь и про себя подивился собственной нерешительности. В нем росло какое-то мрачное, смутное сопротивление. Надо было просто пойти и сунуть Хандке взятку – а у него все внутри этому противилось. Раньше ничего подобного не было, всегда один только липкий страх.

– Иди, иди, – торопил Розен. – Отдай ему деньги и пообещай еще.

Пятьсот девятый медлил. Он сам себя перестал понимать. Он, правда, прекрасно осознавал, что от взятки проку мало, если уж Хандке всерьез решил его загубить. Он таких случаев в зоне знал сколько угодно: деньги вытянут до последнего гроша, а потом тебя же за это и ухлопают, чтобы лишнего не болтал. Но день жизни – это день жизни, за один день мало ли что может случиться.