XII

Весь Малый лагерь, выстроившись по баракам, стоял на плацу. Шарфюрер Ниман, уютно покачиваясь с пятки на мысок, чего-то ждал. Это был щупленький человечек лет тридцати с узким лицом, маленькими, но оттопыренными ушами и почти без подбородка. Волосы у него были песочного цвета, и он носил пенсне. Без формы его легко было принять за типичного мелкого служащего какой-нибудь конторы. Кем он, кстати говоря, и начинал, покуда не вступил в СС и не почувствовал себя человеком.

– Внимание! – Голос у Нимана был тоненький и немного писклявый. – Новый этап из строя два шага вперед, шагом марш!

– Берегись! – шепнул пятьсот девятый Зульцбахеру.

Перед Ниманом выстроилась шеренга по двое, сплошь из новоприбывших.

– Больные и инвалиды – отойти вправо! – скомандовал Ниман.

По шеренге пробежало шевеление, но никто не вышел. Арестанты были настороже: их уже не раз сортировали подобным образом.

– Живо! Живо! Кому надо к врачу, на перевязку, – отойти вправо!

Несколько заключенных нерешительно вышли из строя и встали поодаль. Ниман направился к ним.

– Что у тебя? – спросил он у первого.

– Ноги стерты, и палец на ноге сломан, господин шарфюрер.

– А у тебя?

– Двусторонняя грыжа, господин шарфюрер.

Ниман продолжал опрос. Затем отправил двоих обратно в строй. Это была уловка, чтобы обмануть бдительность остальных. Уловка сработала. Тут же объявилось еще некоторое количество больных. Ниман небрежно кивнул.

– Сердечники есть? Все, кто не пригоден к тяжелой работе, но еще в состоянии штопать носки и латать обувь, – шаг вперед!

Вышли еще несколько легковерных. Таким образом, у Нимана набралось человек тридцать, и он понял, что больше ему сегодня уже не заполучить.

– Остальные, похоже, в отличной форме? – пролаял он злобно. – Сейчас мы это проверим. Напра-во! Бегом – марш!

Шеренга арестантов пустилась трусцой вокруг плаца. Пыхтя и задыхаясь, они бежали мимо остальных обитателей Малого лагеря, которые застыли по стойке «смирно», прекрасно понимая, что и они в опасности. Если кто из них упадет в обморок, не исключено, что Ниман без долгих разговоров заберет и его, так сказать, в придачу. К тому же никто не знал, не задумал ли Ниман для старожилов лагеря какой-нибудь особенный аттракцион.

Бегуны пошли по шестому кругу. Многие уже спотыкались, но до всех дошло: их пустили бежать вовсе не для того, чтобы выяснить, пригодны ли они к тяжелой работе. Это был бег на выживание. Лица бегунов заливал пот, а в глазах метался тот отчаянный, осознанный страх смерти, какого не бывает у животных, только у людей.

Те, кто сказался больными, тоже смекнули, что происходит, и забеспокоились. Двое попытались примкнуть к бегунам. Но Ниман заметил.

– Назад! – тявкнул он. – Марш обратно!

Они его не услышали. Огл охнув от страха, они очертя голову кинулись бежать. На них были деревянные башмаки, которые тут же слетели. Босые, со сбитыми в кровь ногами – вчера вечером при раздаче одежды носок им не досталось, – они тем не менее бежали дальше. Ниман однако не спускал с них глаз. Какое-то время позволил им трусить вместе со всеми. А потом, когда в их искаженных напряжением и страхом лицах стал медленно появляться жадный проблеск надежды, Ниман спокойно подошел поближе и, когда они пробегали мимо, ловко подставил каждому ножку Оба упали, и оба попытались подняться. Двумя ударами сапога Ниман снова бросил их на землю. Они попробовали ползти.

– Встать! – заверещал он своим писклявым тенорком. – Назад! Отправляйтесь обратно!

Все это время Ниман стоял спиной к двадцать второму бараку. Мерной побежкой влеклась по кругу карусель смерти. Вот еще четверо упали без сознания. На одном почему-то была гусарская форма, на другом – дамская ночная рубашка с дешевым кружевом, выглядывавшая из-под куцего сюртучка. Кладовщик, судя по всему, вещи из Освенцима раздавал не без юмора. Еще десяток-другой арестантов были наряжены, как на карнавал.

Пятьсот девятый увидел, что Розен отстает: он уже согнулся и пошатывался. Еще несколько секунд – и он рухнет в полном изнеможении. «Тебя это не касается, – твердил себе пятьсот девятый. – Только не тебя! Не делай глупостей! Каждый печется только о себе». Цепочка бегунов снова приближалась к бараку. Пятьсот девятый видел: Розен бежит уже последним. Он бросил быстрый взгляд на Нимана, который все еще стоял к ним спиной, потом украдкой огляделся. Из старост бараков никто сюда не смотрит. Все, наоборот, с интересом наблюдают, что Ниман сделает с теми бедолагами, которым он подставил ножку. Хандке, вытянув шею, даже на шаг вперед из строя вышел. Пятьсот девятый молниеносно схватил пошатывающегося Розена за рукав, притянул к себе, заслонил и прошептал:

– Быстро! Прямо беги! В барак! Спрячься!

За спиной он слышал только хриплое пыхтение, краем глаза уловил едва заметный шнырок, после чего пыхтение стихло. Ниман ничего не заметил. Он все еще стоял спиной. И Хандке прозевал! Пятьсот девятый знал: дверь барака открыта. Надо надеяться, Розен его понял. И еще надо надеяться, что даже если его поймают, Розен его не выдаст. Должен ведь понимать: иначе бы он неминуемо пропал. А так у него появилась надежда – Ниман бегунов не пересчитывал. Пятьсот девятый почувствовал вдруг, что колени у него трясутся, в горле пересохло. И сердце бешено заухало в груди.

Исподтишка он покосился на Бергера. Тот внешне бесстрастно наблюдал за гурьбой бегущих, которые теперь падали чуть ли не поминутно. По его напряженному лицу нетрудно было догадаться: он-то все видел. Потом пятьсот девятый услышал у себя за спиной шепот Лебенталя:

– Он в бараке.

Дрожь в коленках усилилась. Пришлось ему даже слегка опереться на Бухера.

Деревянные башмаки, которые выдали части новеньких, валялись уже повсюду. Непривычные к такой обувке, заключенные теряли ее на бегу почем зря. Только двое, отчаянно громыхая подошвами, все еще бежали в башмаках. Ниман протер пенсне. Стекла запотели. Это от жара, который он чувствовал всякий раз, видя смертный страх арестантов, когда те падают, пытаются подняться, снова падают, снова встают и, пошатываясь, бегут дальше. Жар шел откуда-то изнутри, но больше всего ощущался в животе и вокруг глаз. Впервые жар этот он почувствовал, когда прибил своего первого жида. Собственно, он и убивать-то не хотел, но потом вдруг что-то нашло. Он всегда был человеком робким, затурканным, и поначалу ему было даже страшно этого жида ударить. Но потом, когда увидел, как тот рухнул на колени и молит о пощаде, он вдруг ощутил, как становится другим, сильнее, могущественней, как убыстряется ток крови – горизонт как-то сразу раздвинулся, четырехкомнатная квартира мелкого жидовского портняжки со всем ее разлагающим мещанским уютом, с зеленым репсом диванной обивки, превратилась вдруг в азиатские степи Чингисхана, и он, обыкновенный приказчик Ниман, стал вдруг хозяином чьей-то судьбы, жизни и смерти, у него была власть, огромная власть, а это дурман похлеще всякого зелья, дурман поднимался и окутывал все вокруг, так что первый удар вышел уже сам собой, со свистом опустившись на неожиданно мягкий, податливый череп с жиденькими крашеными волосами…

– Отделение, стой!

Бегуны не поверили своим ушам. Они-то уж думали, их загонят насмерть. Бараки, плац, люди – все плыло и кружилось перед глазами в сплошной солнечной мгле. Они держались друг за дружку. Протерев пенсне, Ниман вновь водрузил его на переносицу. Ему вдруг стало очень некогда.

– Трупы перенесите сюда.

Все уставились на него в недоумении. Трупов среди них пока что не было.

– Ну этих, лежачих, – поправился он. – Тех, что валяются.

Шатаясь, они разбрелись по плацу и стали за руки, за ноги поднимать упавших. В одном месте их образовалась целая груда. Бедняги тут натыкались друг на друга, и получилась форменная куча мала. В толкучке над этой грудой тел пятьсот девятый увидел Зульцбахера. Заслоненный другими арестантами, он пытался привести в чувство какого-то доходягу: пинал его ногами, дергал за волосы, за уши. Потом нагнулся и поставил на колени. Но тот, как куль, валился на землю. Зульцбахер снова принялся его тормошить, ухватил под мышки и попробовал поднять. Ему это не удалось. В отчаянии он принялся молотить несчастного кулаками, покуда подоспевший староста блока его не отпихнул. Зульцбахер не унялся – кинулся снова. Тогда староста отшвырнул его ногой. Он-то решил, что у Зульцбахера с этим арестантом старые счеты, вот он и хочет отыграться, пока жертва без сознания.