Розен взглянул на тех, кто лежал без чувств. Он уже приметил: никто не пытается их растолкать, поднять на ноги. Из этого он заключил, что, быть может, их все-таки ведут не травить, иначе постарались бы прихватить как можно больше.

– Нет, – прошептал он. – Пока не надо.

Шеренги, прежде черневшие даже в ночи, теперь замерцали грязноватой, синюшной белизной. Арестанты стояли нагишом. Каждый по отдельности был человеком. Но они об этом почти забыли.

* * *

Весь этап прогнали через огромный чан с сильным дезинфицирующим раствором. В раздевалке каждому шваркнули несколько носильных вещей. Теперь все снова выстроились на плацу-линейке.

Поспешно оделись. Были они – если только можно применить это слово к данным обстоятельствам, – да, счастливы. Их не затолкали в газовые камеры. Одежда, которую они получили, большинству не подходила. Зульцбахеру в качестве исподнего швырнули шерстяное женское трико, Розену – ризу священника. Это все были вещи с убитых. На ризе еще была рваная дырка от пули, вокруг которой расползлось бурое пятно крови. Пятно замыли наспех, проформы ради. Часть новоприбывших получила в качестве обувки деревянные башмаки с острым кантом из расформированного концлагеря в Голландии. Это были не ботинки, а орудия пытки – особенно с непривычки и особенно для сбитых и стертых в кровь арестантских ступней, притопавших с этапа.

Теперь должен был начаться развод по баракам. Но в эту секунду в городе завыли сирены воздушной тревоги. Все взоры устремились на лагерное начальство.

– Продолжать, – проорал Вебер сквозь вопли сирен.

Эсэсовцы и простые надзиратели носились между рядами как угорелые. Шеренги арестантов стояли тихо и неподвижно; лишь лица, чуть приподнятые к небу, отсвечивали в лунном сиянии мертвецкой белизной.

– Головы вниз! – скомандовал Вебер.

Эсэсовцы и надзиратели помчались вдоль строя, повторяя команду. Но сами то и дело нервно поглядывали на небо. Голоса их терялись в гуле. Они пустили в ход дубинки.

Сам Вебер, засунув руки в карманы, прохаживался по краю плаца. Других приказаний не отдавал. Таким его и застал примчавшийся Нойбауэр.

– В чем дело, Вебер? Почему люди еще не в бараках?

– Развод не закончен, – флегматично отозвался тот.

– Черт с ним! Здесь им нельзя оставаться. На открытой местности их могут принять за войсковые части!

Сирены завыли еще отчаяннее.

– Поздно, – сказал Вебер. – В движении они еще заметнее. – Он стоял как ни в чем не бывало и смотрел на Нойбауэра. От Нойбауэра этот взгляд не укрылся. Он понял: Вебер ждет, что он, Нойбауэр, на глазах у всех побежит в укрытие. Злясь на него и себя, Нойбауэр остался на месте.

– Какой идиотизм посылать нам еще и этих! – вырвалось у него в сердцах. – Тут своих не успеваешь проредить, а они вешают на тебя целый этап! Бред! Почему сразу не послать эту ораву в лагерь уничтожения?

– Видимо, потому, что лагеря уничтожения слишком далеко на востоке.

Нойбауэр поднял на него глаза.

– Что вы имеете в виду?

– Слишком далеко на востоке. Нельзя перегружать шоссе и железные дороги, они сейчас нужны для других целей.

Нойбауэр вдруг почувствовал, как холодные щупальца страха снова сжимают желудок.

– Ясное дело, – подтвердил он, стараясь успокоиться. – Новые части бросаем. Мы им еще покажем.

Вебер ничего на это не ответил. Нойбауэр недовольно на него покосился.

– Прикажите, чтобы люди легли, – распорядился он. – Тогда они меньше похожи на воинскую часть.

– Слушаюсь! – Вебер нехотя сделал несколько шагов вперед. – Лечь! – скомандовал он.

– Лечь! – понеслась команда вдоль строя.

Заключенные рядами повалились на землю. Вебер вернулся назад. Нойбауэр хотел было уже отправиться к себе домой, но что-то в поведении Вебера ему не нравилось. Он остановился. «Вот тварь неблагодарная! – подумал он. – Ему только что выхлопотали крест «За боевые заслуги», а он уже опять нагличает! Что за люди! Да и что ему терять? Пару побрякушек со своей цыплячьей груди героя – больше ничего, у-у, наемник!»

Налета не последовало. Некоторое время спустя сирены дали отбой. Нойбауэр повернулся к Веберу.

– Как можно меньше света! И не тяните вы с распределением людей по баракам. В такой темноте все равно ни черта не видно. Остальное завтра старосты с канцелярией сами уладят.

– Слушаюсь!

Нойбауэр не уходил. Он решил посмотреть, как уведут этап. Люди поднимались с трудом. Иные до того устали, что где легли, там и заснули, и теперь товарищи их расталкивали. Другие остались лежать – эти уже идти не могли.

– Мертвых в крематорий. Тех, кто без сознания, тащить с собой.

– Слушаюсь!

Наконец колонна построилась и медленно двинулась вниз к баракам.

– Бруно! Бруно!

Нойбауэр чуть не подпрыгнул. От главных ворот прямо через плац к нему шла жена. Конечно, она была на грани истерики.

– Бруно! Что случилось? Почему тебя нет? Ты не…

Встретив взгляд мужа, она запнулась. Следом за ней шла и дочь.

– Что вам здесь надо? – еле сдерживая кипящую ярость, поскольку Вебер был рядом, тихо спросил Нойбауэр. – Как вы вообще сюда попали?

– Часовой. Он же нас знает. А ты все не возвращался, я подумала, уж не случилось ли чего. А эти люди…

Сельма огляделась, словно только что очнулась от тяжелого сна.

– Разве я вам не говорил, чтобы вы оставались только в моей служебной квартире? – спросил Нойбауэр все еще тихим голосом. – Разве я вам не запретил сюда заходить?

– Отец! – взмолилась Фрея. – Мама чуть с ума не сошла от страха. Эта ужасная сирена, прямо над ухом.

Этап как раз сворачивал на главную улицу зоны. Арестанты проходили совсем рядом.

– А это что такое? – прошептала Сельма.

– Это? Да ничего особенного. Этап сегодня прибыл.

– Но…

– Никаких «но»! Вам здесь нечего делать! Марш отсюда! – Нойбауэр подталкивал жену и дочь к воротам. – Живо! Марш!

– Но какой у них вид! – Сельма, не отрываясь, смотрела на изможденные лица заключенных, мелькавшие в полосе лунного света.

– Вид? Это заключенные! Изменники родины! Какой у них должен быть вид? Как у надворных советников?

– А те, кого там несут, это же…

– Все, хватит с меня! – заорал Нойбауэр. – Только этого мне недоставало! Нюни распускать! Эти люди доставлены к нам сегодня. Как они выглядят… словом, мы тут совершенно ни при чем! Напротив! Их к нам прислали подкормиться. Разве не так, Вебер?

– Так точно, господин оберштурмбанфюрер!

Вебер скользнул по Фрее чуть насмешливым взглядом и ушел по своим делам.

– Ну что, убедились? А теперь марш отсюда! Здесь вам запрещено находиться. Это вам не зоопарк.

Он настойчиво подталкивал жену к выходу. Больше всего он боялся, как бы Сельма сейчас чего не ляпнула. Такие времена – только и смотри, только и озирайся. Ни на кого положиться нельзя, и на Вебера тоже. Вот черт, угораздило же Сельму и Фрею заявиться, как раз когда этап прибыл! А он забыл им сегодня сказать, чтобы оставались в городе. Впрочем, Сельма все равно бы не осталась. Черт ее знает, отчего она такая нервная. А ведь со стороны посмотреть – какая солидная, представительная женщина. Но как сирену услышит – визжит, словно резаная.

– А с вахтой будет особый разговор. Просто взять и пропустить – это как называется? Этак они любого пропустят.

Фрея обернулась.

– Сюда мало кто захочет.

У Нойбауэра на секунду даже дыхание перехватило. Это еще что за новости? Фрея! Его плоть, его кровиночка? Его зеница ока? Мятеж! Он пристально взглянул в спокойное лицо дочери. Нет, она не это имела в виду. Она не хотела его обидеть. Он простодушно рассмеялся.

– Ну, не знаю, не знаю. Эти вот, с этапа, просто умоляли, чтобы мы их приняли. Умоляли! Плакали! Ты бы посмотрела, как они у нас будут выглядеть недельки через две-три. Не узнать! У нас же лучший лагерь во всей Германии! Этим и славится. Курорт, да и только.