Арестанты пытались ползти.

– Жабьи бега! – ликовал Штайнбреннер. – Ставлю вон на того лысого, в середке!

Лысый, загребая руками и ногами, полз по мокрому асфальту, как издыхающая лягушка. Вот он обогнал другого доходягу, который то и дело тыкался носом в землю, потом снова с превеликим трудом привставал на руках, но вперед почти не продвигался. У всех ползущих были как-то странно вытянуты шеи – всеми помыслами они были там, у спасительных ворот, но в то же время напряженно прислушивались, не раздадутся ли за спиной выстрелы.

– Ну, давай, жми, лысый!

Эсэсовцы образовали живой коридор зрителей. Сзади вдруг грохнули два выстрела. Стрелял шарфюрер СС из конвойной команды. Сейчас он с ухмылкой засовывал револьвер в кобуру. Пальнул-то он в воздух.

Но арестантов эти выстрелы повергли в смертельный ужас. Они решили, что двоих последних уже прикончили. Паника – плохой помощник, они стали продвигаться еще хуже, чем прежде. Один вообще прекратил борьбу и распластался, молитвенно вытянув вперед сцепленные руки. Губы его дрожали, капли пота выступили на лбу. А вот и другой покорно замер, спрятав лицо в ладони. Он лег умереть и больше уже не двигался.

– Еще шестьдесят секунд! – воскликнул Штайнбреннер. – Одна минута! Через минуту врата в рай закрываются! Кто не успел, тот опоздал!

Он взглянул на часы и даже тронул створку ворот, словно намереваясь ее закрыть. Ответом ему был дружный стон ползущих людей-насекомых. Шарфюрер СС, тот, что из конвоя, дал еще один выстрел. Арестанты задергались пуще прежнего. Только тот, что спрятал лицо в ладони, по-прежнему не шевелился. Он поставил на себе крест.

– У-р-р-ра! – возликовал Штайнбреннер. – Мой лысый первым пришел!

И он дал лысому поощрительного пинка под зад. Почти сразу же еще несколько арестантов пересекли спасительную черту, но больше половины были пока на дистанции.

– Еще тридцать секунд! – возвестил Штайнбреннер голосом диктора.

Шуршание, шкрябанье и стоны усилились. Двое несчастных беспомощно барахтались на асфальте, загребая руками и ногами, словно пловцы. Сил приподняться у них уже не было. Один из них плакал, поскуливая тонким фальцетом.

– Пищит, как мышь, – отметил Штайнбреннер, не отрывая взгляда от циферблата своих часов. – Еще пятнадцать секунд!

Раздался новый выстрел. На сей раз не в воздух. Бедняга, прятавший лицо в ладони, дернулся, а потом вытянулся и, казалось, еще глубже вжался в мостовую. Кровь черной лужицей растеклась вокруг его головы, образовав как бы темный нимб святого. Тот, что молился с ним рядом, попытался вскочить. Но он только поднялся на колени и тут же стал заваливаться на бок, опрокинувшись навзничь. Он судорожно зажмурил глаза и отчаянно задрыгал руками и ногами, словно все еще хочет убежать и не осознает, что только барахтается на земле, как грудной младенец в колыбельке. Взрыв хохота сопровождал его усилия.

– Как хочешь стрелять, Роберт? – спросил один из конвоиров шарфюрера. – Сзади под лопатку или спереди через нос?

Роберт медленно обошел барахтающегося. На секунду задумался, остановившись у него в изголовье, потом выстрелом сбоку прошил ему череп. Арестант вскинулся, пару раз скребнул башмаками по асфальту и обмяк. Только одна нога медленно согнулась, потом вытянулась, снова согнулась, снова вытянулась…

– Не очень-то метко ты стреляешь, Роберт.

– Ерунда, – буркнул Роберт равнодушно, даже не взглянув на критикана. – Это только рефлексы.

– Все! – объявил Штайнбреннер. – Ваше время истекло. Ворота закрываются.

Охранники и действительно начали медленно закрывать ворота. В ответ раздался дружный вопль ужаса.

– Только без давки, милостивые господа! – взывал Штайнбреннер, и глаза его весело горели. – Пожалуйста, по порядку, прошу вас! А еще говорят, что заключенные нас не любят!

Оставались еще трое. Обессиленные, они лежали на дороге в нескольких метрах друг от друга. Двоих Роберт деловито и спокойно прикончил выстрелами в затылок. Третий же все время поворачивался к нему лицом. Он полусидел и, когда Роберт заходил ему за спину, стремительно поворачивался и смотрел эсэсовцу прямо в глаза, словно надеясь таким образом отвратить от себя выстрел. Роберт попытался раз, потом второй, но всякий раз его жертва последним усилием успевала повернуться так, чтобы смотреть ему в глаза. В конце концов Роберт пожал плечами.

– Как хочешь, – сказал он, выстрелив настырному в лицо. И спрятал револьвер. – С этим ровно сорок.

– Сорок, которых ты сам уложил? – угодливо спросил подошедший Штайнбреннер.

Роберт кивнул.

– Ага. С этого этапа.

– Вот черт, ну ты даешь! – Штайнбреннер смотрел на собеседника со смесью восхищения и зависти, как на спортсмена, установившего рекорд. Ведь Роберт всего на два-три года его старше. – Вот это, я понимаю, класс!

К ним подошел немолодой обершарфюрер.

– Вам лишь бы бабахать! – негодовал он. – Теперь опять с бумагами на этих жмуриков хлопот не оберешься! Они тут с ними носятся, будто мы им наследных принцев доставляем, въедливые, спасу нет.

* * *

Три часа спустя, когда отдел учета приступил к поименной регистрации, еще тридцать шесть арестантов уже валялись на земле. Четверо были мертвы. Этап не получал ни капли воды с самого утра. Двое из шестого блока попытались тайком притащить ведро воды, пока эсэсовцы где-то пропадали. Их застукали, и теперь, подвешенные за руки, они болтались на столбах возле крематория.

Регистрация шла своим чередом. Еще два часа спустя уже семеро лежали замертво и свыше пятидесяти в беспамятстве. После шести вечера дело пошло быстрей: уже двенадцать мертвых и больше восьмидесяти без сознания. В семь лежало уже сто двадцать, а сколько из них мертвых, определить было затруднительно: те, что без сознания, лежали почти так же неподвижно, как и мертвые.

В восемь поименная регистрация тех, кто еще мог стоять, подошла к концу. Стало темно, по небу потянулись серебристые барашки облачков. Рабочие бригады возвращались в зону. Им пришлось работать сверхурочно, чтобы лагерные службы могли управиться с приемкой этапа. Бригада по разборке завалов снова нашла оружие. Уже пятый раз на том же самом месте. На сей раз вместе с оружием лежала записка: «Мы про вас помним». Люди из бригады давно уже смекнули, что это рабочие с оружейного в ночную смену запрятывают для них оружие.

– Ты только посмотри на этот бедлам, – прошептал Вернер. – Сегодня должны проскочить.

Левинский крепче прижал к ребрам заветный сверток.

– Жаль, больше не взяли. У нас еще дня два осталось, от силы три. Как завалы разгребем, больше не положат.

– Пропустить! – скомандовал Вебер. – Поверку позже проведем.

– Эх, черт, почему мы пушку не прихватили? – промурлыкал Гольдштейн. – Такая удача раз в сто лет!

Они промаршировали к баракам.

– Новеньких на дезинфекцию, – распорядился Вебер. – Недоставало нам еще тут тифа и чесотки. Где кладовщик?

Кладовщик объявился тут же.

– Одежду этих заключенных на дезинфекцию и в прожарку – приказал Вебер. – На смену у нас экипировки хватит?

– Так точно, господин оберштурмфюрер! Месяц назад еще две тысячи комплектов поступило.

– Ах да, верно. – Вебер вспомнил. Одежду прислали из Освенцима. В этом лагере уничтожения носильных вещей всегда было в избытке, чтобы снабжать ими другие лагеря. – Тогда живо этих немытых в баню!

Зазвучали команды.

– Раздевайсь! Баня! Форму и белье за спину, личные вещи сложить перед собой!

По темным рядам пробежал трепет. Команда могла и вправду означать баню, но с тем же успехом и газовые камеры. В лагерях уничтожения людей загоняли в такие камеры нагишом, как бы помыться; но сквозь ситечко душа на них вместо воды струился газ.

– Что будем делать? – прошептал заключенный Зульцбахер своему соседу Розену. – Может, упадем?

Они разделись. Оба знали: сейчас им надо в считанные секунды принять решение, от которого зависит жизнь или смерть. Этот лагерь был им не знаком. Если это лагерь уничтожения, где есть газовые камеры, тогда лучше симулировать припадок, беспамятство, словом, закосить. Этим выкраивалась возможность прожить чуточку дольше, поскольку тех, кто без сознания, в камеры сразу не тащили; даже в лагерях уничтожения уничтожали не всех. Но если это лагерь без газовых камер, тогда симуляция – дело очень рискованное: лежащего без сознания могли за бесполезностью прикончить на месте.