– Да-да, конечно.

– Отдай ей. Или я… Я тебя…

Он осекся. Что он может сделать? Он прекрасно знает: тень за забором давно уже заглотила этот кусочек мяса. В отчаянии он рухнул на землю, словно сбитый ударом незримого кулака.

– Ах ты подлая тварь!.. Чтоб ты сдохла! Подавилась этим мясом!

Это было уж чересчур. Впервые за столько месяцев кусок мяса – и так по-идиотски его упустить! Он всхлипывал, хотя слез не было.

Тень на той стороне шепотом пискнула:

– Дай еще! А я тебе покажусь. Я тоже умею. Смотри!

Похоже, она и впрямь задрала подол. Белесые волны тумана искажали ее движения, превращая их в странный, похабный и гротескный, почти обезьяний танец.

– Ах ты дрянь! – шептал Бухер. – Чтоб ты подохла, сука! Идиот, какой же я идиот!

Надо было сперва твердо убедиться, расспросить, а уж потом бросать. Или дождаться, пока туман рассеется и станет лучше видно – но тогда он мог бы не дотерпеть и съел бы мясо сам. Он хотел отдать его Рут как можно скорее. А тут как раз туман, он еще подумал, какая удача. А теперь вот, – он застонал и в бессильной ярости принялся молотить кулаками землю.

– Идиот! Что я наделал, кретин несчастный!Кусок мяса – это ведь кусок жизни. Ему казалось, его сейчас стошнит от обиды.

* * *

Бухера разбудила ночная прохлада. Он встал и поплелся обратно. Около барака о кого-то споткнулся. И только тогда увидел рядом пятьсот девятого.

– Кто это тут? Вестхоф?

– Да.

– Он умер?

– Да.

Бухер наклонился пониже, чтобы разглядеть лицо умершего. Туман оставил на нем свою влагу, а удары сапог Хандке – черные пятна синяков. Он всматривался в это лицо, а думал об утраченном мясе, и почему-то казалось, что одно связано с другим.

– Вот черт! – сказал он. – Ну почему мы ему не помогли?

Пятьсот девятый поднял на него глаза.

– Не говори ерунды. Разве мы могли ему помочь?

– Как знать. Может, и могли. Почему нет? Другое-то смогли ведь.

Пятьсот девятый молчал. Бухер опустился рядом с ним на землю.

– У Вебера ведь мы выстояли, – произнес он.

Пятьсот девятый смотрел в туманную мглу. «Опять одно и то же, – думал он. – Опять это лжегеройство. Вечная беда. Этот мальчишка впервые за много лет почувствовал вкус непокорства, которое, слава Богу, хорошо обошлось, – и вот уже геройская дурь ударила ему в голову, и он начисто забывает об опасности».

– Ты считаешь, если мы выстояли против самого начальника режима, то уж против пьяного старосты барака выстояли бы тем более, верно?

– В общем, да. А почему нет?

– И что, по-твоему, нам надо было предпринять?

– Не знаю. Что-нибудь. Но не позволять ему просто так Вестхофа затаптывать.

– Может, нам надо было вшестером или ввосьмером наброситься на этого Хандке? Так ты считаешь?

– Нет. Бесполезно. Он сильнее нас.

– Что тогда? Может, поговорить с ним? Сказать ему, что надо вести себя благоразумно?

Бухер не отвечал. Сам понимал, что все это без смысла. Некоторое время пятьсот девятый смотрел на него молча.

– Послушай, – сказал он наконец. – Там, у Вебера, нечего было терять. Мы просто отказались, и при этом нам невероятно повезло. Но предприми мы сегодня хоть что-то против Хандке, он бы тогда еще двоих-троих из нас угробил и доложил по начальству: мол, барак бунтует. Бергера как старосту блока и еще пару-тройку зачинщиков повесили бы. Вероятно, и тебя в их числе. Остальных еды бы лишили на несколько дней – это еще мертвецов десятка два, если не три. Верно я говорю?

Бухер медлил с ответом.

– Возможно, – сказал он наконец.

– Ты можешь предложить что-то другое?

Бухер подумал.

– Нет.

– Я тоже нет. У Вестхофа был припадок лагерного бешенства. Как и у Хандке. Скажи он то, чего Хандке от него требовал, он бы отделался одной-двумя затрещинами. Он хороший был мужик, этот Вестхоф. Вполне бы мог нам пригодиться. Но дурак. – Пятьсот девятый повернулся к Бухеру. Голос его был полон горечи. – Или ты думаешь, ты один тут сидишь и о нем горюешь?

– Нет.

– Может, если бы мы оба у Вебера не выстояли, и он бы язык попридержал. Может, как раз из-за этого он сегодня забыл об осторожности. Ты об этом хоть раз подумал?

– Нет. – Бухер в смятении глядел на пятьсот девятого. – Ты правда так думаешь?

– Все может быть. Мне случалось видеть и не такие глупости. И делали их люди получше Вестхофа. И чем лучше были люди, тем большие глупости они порой совершали, считая, что надо выказать мужество. Все это идиотская книжная романтика Вагнера из двадцать первого барака, знаешь такого?

– Да.

– Сейчас это не человек, а развалина. А когда-то был человек, мужественный человек. Только вот мужества у него оказалось слишком много. Сдачи дал. После этого два года он был отрадой всех эсэсовцев. Вебер его почти что любил. А после он сломался. Навсегда. И чего ради? Он бы очень мог нам пригодиться. Но он… не совладал со своим мужеством. И таких много было. Выжили немногие. А уж тех, кто не сломался, и того меньше. Вот почему я тебя сегодня удержал, когда Хандке Вестхофа затаптывал. Вот почему я ему ответил, когда он спросил, кто мы такие. Теперь ты понял наконец или нет?

– Значит, ты думаешь, что Вестхоф…

– Это не важно. Вестхофа уже нет.

Бухер молчал. Теперь он отчетливее видел пятьсот девятого. Пелена тумана слегка рассеялась, и где-то, нащупав прореху, сквозь нее уже сочился лунный свет. Пятьсот девятый выпрямился. Все лицо его было в кровоподтеках – черных, зеленых, лилово-синих. Бухер вдруг вспомнил старые лагерные истории, которые ходили в зоне про него и про Бергера. Наверно, он и сам один из тех людей, про которых сейчас рассказывал.

– Слушай, – сказал ему пятьсот девятый. – Слушай и запоминай. Это только в дурацких романах пишут, будто дух сломить нельзя. Я знал прекрасных людей, которых превращали в ревущую от боли скотину. Почти всякое сопротивление можно сломить, нужно только время и подходящие инструменты. И того и другого у них предостаточно. – Он кивнул в сторону эсэсовских казарм. – И они прекрасно это знают. Они только того и ждут. При сопротивлении важно, чего ты достигаешь, а не как ты при этом выглядишь. Бессмысленное геройство – все равно что бессмысленное самоубийство. А наши крохи сопротивления – это единственное, что у нас еще осталось. Их надо хорошенько прятать и пользоваться только в самом крайнем случае, как мы с тобой у Вебера. Иначе…

Лунный свет дополз до тела Вестхофа. Он скользнул по его лицу и мертвому затылку.

– Хоть несколько из нас должны выжить, – прошептал пятьсот девятый. – Сберечь себя на потом. Чтобы вот это все не было понапрасну. Несколько из тех, кто не сломлен.

В изнеможении он откинулся назад. Думать было почти так же трудно, как бегать. Обычно голод и слабость не позволяли ни того ни другого. Но порой случались вдруг минуты странной легкости, когда все казалось удивительно прозрачным, пока мир снова не окутывала дрожащая дымка усталости.

– Несколько тех, кто не сломлен и не захочет забыть, – добавил пятьсот девятый и пристально посмотрел на Бухера.

«Парень на двадцать лет моложе меня, – подумал он. – Он еще многое может. И не сломлен. А я? Время, время, – внезапное отчаяние накатило на него. – Время ест тебя, как ржавчина. Его заметишь, только когда все это будет позади. И попытаешься там, на воле, все начать сначала. Только тогда и поймешь, прикончили тебя или все же не совсем. Эти десять лет в зоне – каждый год идет за два, если не за три. Хватит ли сил? А сил потребуется ох как много!»

– Перед нами никто не будет падать на колени, когда мы отсюда выйдем, – сказал он. – Все вот это будут отрицать и постараются забыть. И нас тоже. И многие из нас тоже захотят все забыть.

– Я не забуду, – произнес Бухер мрачно. – Ни вот этого, сейчас. Ни всего остального.

– Вот и хорошо. – Волна утомления нахлынула с новой силой. Пятьсот девятый закрыл было глаза, но тут же открыл их снова. Есть одно, что надо высказать, пока оно снова не ускользнуло. Бухер должен это знать. Может, он вообще будет единственный, кому удастся выжить. Важно, чтобы он это знал. – Хандке не нацист, – произнес пятьсот девятый уже с трудом. – Он заключенный, как и мы. Там, на воле, он, вероятно, никогда бы никого не убил. А здесь он убивает, потому что ему дана власть. Он знает – жаловаться на него мы не будем, бесполезно. Все равно его покроют. То есть власть его бесконтрольна. В этом все дело. Власть и безответственность… Слишком много власти в недостойных руках… Вообще слишком много власти… в любых руках… Понимаешь?