– Больше ничего не желаете? – спросил он тихо. – Моченой брусники? Черной икры?

– Хлеба.

– А разве кто-то говорил о хлебе?

– Шнырь с кухни.

– Заткнись. Ладно, поглядим.

Бетке вдруг заторопился. Ему уже не терпелось посулить Людвигу кальсоны. Вообще-то он даже не против, если этот кухонный придурок будет его подкармливать, но когда у него на руках такой козырь, как кальсоны, тут дело верняк. Людвиг очень уж любит покрасоваться. А нож он где-нибудь стащит. Хлеб тоже нетрудно раздобыть. А терьер-то на самом деле не больше таксы.

– Так что завтра вечером, – сказал он. – Жди за уборной.

Лебенталь возвращался в барак. Он сам еще не вполне верил своему счастью. Ветеранам-то он, конечно, скажет: заяц. Не потому, что кто-то побоится есть собачатину, – в зоне иные лагерники не брезговали даже мясом трупов, – а просто потому, что маленько прихвастнуть – одна из радостей его ремесла.

А кроме того, он ведь любил Ломана – значит, за его зуб надо было выменять что-то особенное. А нож в зоне запросто можно будет продать – вот и деньги на новые закупки.

Сделка состоялась. Уже упал вечерний туман, и его белые клочья потянулись через лагерь. Лебенталь в темноте крадучись шел к своему бараку. Под робой он нес заветную добычу – вареную собаку и хлеб.

Невдалеке от барака он вдруг заметил зыбкую тень, что, пошатываясь, маячила посреди дороги. Он сразу смекнул, что это не просто свой брат арестант – у тех нет такой хозяйской повадки. Приглядевшись, он узнал старосту их двадцать второго барака. Хандке качало, словно лодку в море. Лебенталь тотчас же понял, что это значит. Сегодня Хандке гуляет, где-то раздобыл выпивку. Проскользнуть незамеченным мимо старосты, припрятать собаку, предупредить товарищей – все это было уже невозможно. Поэтому Лебенталь юркнул за барак и затаился в темноте.

Первым, кто напоролся на Хандке, оказался Вестхоф.

– Эй ты! – гаркнул староста.

Вестхоф остановился.

– Почему не в бараке?

– Иду в уборную.

– Ах ты параша! А ну, подойди сюда.

Вестхоф подошел чуть ближе. В тумане он все еще не мог как следует разглядеть, какое у Хандке лицо.

– Как тебя звать?

– Вестхоф.

Хандке снова качнуло.

– Тебя звать не Вестхоф. Тебя звать вонючий пархатый жид! Как тебя звать?

– Но я не еврей…

– Что? – Хандке ударил его кулаком в лицо. – Из какого барака?

– Двадцать второго.

– Ну ты подумай! Еще и из моего барака! Ах ты мразь! Блок какой?

– Блок «Г».

– Лечь!

Вестхоф не упал ничком на землю. Остался стоять. Хандке подошел на шаг ближе. Теперь Вестхоф увидел его лицо и хотел пуститься наутек. Но Хандке уже ударил его мыском в колено. Староста был неплохо упитан и много сильнее любого доходяги из Малого лагеря. Вестхоф упал, а Хандке наступил ему на грудь.

– Лечь, жидовское отродье!

Вестхоф распластался на земле.

– Блок «Г», стройся! – заорал Хандке.

Скелеты высыпали на улицу. Они уже знали, что сейчас произойдет. Один из них будет избит. Запойные дни у Хандке всегда заканчивались одинаково.

– Это все? – заплетающимся языком спросил Хандке. – Дневальный?!

– Так точно! – отрапортовал Бергер.

Сквозь туманную мглу Хандке вглядывался в строй арестантов. Бухер и пятьсот девятый тоже были тут. Они уже с грехом пополам могли ходить и стоять. Не было Агасфера. Он с Овчаркой остался в бараке. Если бы Хандке о нем спросил, Бергер, глазом не моргнув, зачислил бы Агасфера в умершие. Но Хандке был пьян, а он и трезвый-то не очень людей различал. И в барак заходить не любил, боялся дизентерии и тифа.

– Кто еще желает не подчиниться приказу? – Голос у Хандке совсем поплыл. – Жид… Жиды пархатые!

Никто, понятно, не вызвался.

– Смирно стоять! Как куль… как культурные люди!

Они стояли смирно. Какое-то время Хандке тупо глазел на них, потом повернулся к Вестхофу, который все еще лежал ничком на земле, и начал бить его ногами. Вестхоф только прятал голову, закрывая ее руками. Хандке продолжал бить. В воцарившейся тишине слышны были только глухие удары сапог Хандке по ребрам Вестхофа. Пятьсот девятый почувствовал, что стоящий рядом с ним Бухер вот-вот не выдержит. Он схватил Бухера за запястье и сжал что есть мочи. Рука Бухера дрожала и дергалась. Пятьсот девятый ее не выпускал. А Хандке все колотил свою жертву. Наконец он утомился, встал Вестхофу на спину и несколько раз подпрыгнул. Вестхоф не шелохнулся. Тогда Хандке от него отошел. Лицо его блестело от пота.

– У-у, жиды, – пробормотал он. – Давить вас надо, как вшей. Ну кто вы после этого?

– Жиды, – спокойно ответил пятьсот девятый.

Хандке кивнул и несколько секунд глубокомысленно смотрел себе под ноги. Потом повернулся и зашагал к проволочной ограде, за которой находились женские бараки. Постоял там, сопя и отдуваясь. Когда-то он работал наборщиком, в зону попал за половое преступление, и вот уже год как был старостой барака. Спустя несколько минут он повернулся и, не обращая больше ни на кого внимания, затопал к лагерным воротам.

Бергер с Карелом перевернули Вестхофа на спину. Он был без сознания.

– Он что, ребра ему поломал? – спросил Бухер.

– Он его по голове бил, – ответил Карел. – Я сам видел.

– Отнести его в барак?

– Нет, – сказал Бергер. – Лучше оставьте так. Пусть пока тут полежит. В бараке места нет. Вода еще осталась?

У них была консервная банка воды. Бергер расстегнул на Вестхофе робу.

– Может, лучше все-таки его внести, – настаивал Бухер. – А то вдруг этот подонок опять вернется.

– Не вернется он. Я его знаю. Он уже отвел душу.

Из-за барака тенью выскользнул Лебенталь.

– Жив?

– Жив. Пока.

– Он его топтал, – объяснил Бергер. – Обычно он только бьет. Наверно, принял больше, чем всегда.

Лебенталь прижал руки к груди, показывая, что у него кое-что под курткой.

– Я жратву принес.

– Тише ты! Не то весь барак сбежится. А что у тебя?

– Мясо, – прошептал Лебенталь. – Это за зуб.

– Мясо?

– Ага. Много мяса. И хлеб.

Про зайца он решил не врать. Не то сейчас настроение. Он посмотрел на темный силуэт на земле, возле которого склонился на коленях Бергер.– Может, еще успеет съесть хоть кусочек? – спросил Лебенталь. – Мясо-то вареное.

Туман оседал все гуще. Бухер стоял у двойной ограды, за которой были женские бараки.

– Рут! – позвал он шепотом. – Рут!

Из тумана выплыла неясная тень. Он напряженно всматривался в силуэт, пытаясь понять, она это или не она.

– Рут! – шепнул он снова. – Это ты?

– Да.

– Ты меня видишь?

– Да.

– Я принес поесть. Руку мою видишь?

– Вижу, вижу.

– Это мясо. Я бросаю. Лови!

Он взял кусочек мяса и перебросил через двойное заграждение. Это была половина порции, которая ему досталась. Он слышал, как кусок упал на той стороне, фигура за оградой нагнулась и стала шарить по земле.

– Слева! Слева от тебя! – шепотом командовал Бухер. – Примерно в метре слева от себя ищи. Нашла?

– Нет.

– Левее. На метр левее от тебя. Вареное мясо! Поищи как следует, Рут!

Тень замерла.

– Нашла?

– Да.

– Слава Богу! Съешь сразу, вкусно?

– Очень! А у тебя еще есть?

Бухер опешил и насторожился.

– Нет. Свою половину я уже съел.

– У тебя есть еще. Бросай, бросай скорее!

Бухер подошел к проволоке так близко, что колючки царапали кожу. Через внутренние ограды лагеря ток не пропускали.

– Ты не Рут! Ты не Рут!

– Рут, Рут! Еще! Кидай!

Внезапно он понял – это не Рут! Рут никогда бы так не сказала! Туман, волнение, эта тень, этот шепот его попутали!

– Ты не Рут! Скажи, как зовут меня.

– Тс! Тихо! Кидай!

– Скажи, как меня зовут? Говори!

Тень не отвечала.

– Это мясо для Рут! Для Рут! – кричал Бухер шепотом. – Отдай ей его! Ты поняла? Отдай мясо ей!

– Хорошо, хорошо. У тебя еще есть?

– Нет! Отдай мясо ей! Это не твое! Это ее мясо! Ее!