162.
Четверг, 8 августа 1917 года
Флоренс Фармборо пересекает границу Румынии
В семь часов утра они уже выступили. Шел дождь, дороги превратились в месиво. Но ей нравился открытый, холмистый пейзаж, его краски и контуры, приглушенные мягким утренним светом. Они пересекли Прут по мосту, на котором трудились австрийские военнопленные. Она увидела, что их палатки насквозь промокли под дождем. Некоторые военнопленные неподвижно сидели возле палаток, ожидая, когда восходящее солнце подсушит их отсыревшую одежду.
Когда повозки протарахтели по деревянной обшивке моста и выкатились на противоположный берег, они оказались в Румынии. На что им надеяться? Вчера, когда стало известно, что они отправляются в более южную страну-соседа, вся медсанчасть ликовала. Ведь речь шла о бегстве не только от наступающих немцев, но и от развала, деморализации и отступления, которыми была отмечена последняя неделя.
На фоне всего этого захлебнулось “наступление за свободу”[250], последняя попытка нового правительства продолжить войну. Часть, в которой служила Флоренс, входила в 8-ю армию, которой действительно удалось вначале прорвать вражеские позиции к югу от Днестра, но вскоре, продвинувшись всего на тридцать километров, наступление застопорилось по причине перебоев в снабжении, а также отсутствия энтузиазма в солдатской среде. Последние собирались на встречи, задавали вопросы, обсуждали условия, избирали комитеты и требовали права избирать себе офицеров. Дезертирство в армии стало заурядным явлением, к тому же теперь никто из дезертиров не таился. Целые дивизии отказывались идти в бой. С изумлением и замешательством Флоренс констатировала, что большая часть солдат действительно не хочет больше сражаться. Теперь они вымещали свое раздражение не только на собственных офицерах, но и на сестрах милосердия. Оттого ли, что те были добровольцами, или потому что они женщины, или то и другое вместе? К ним стали относиться с презрением, осыпали их ругательствами, отпускали в их адрес сальные намеки; впервые Флоренс начала бояться своих же солдат, стала прятаться от них.
По ту сторону границы им не придется наблюдать, как разваливается русская армия. По ту сторону границы румынские и русские войска даже создали “филиал” наступления за свободу. Судя по последним новостям, оно продолжалось, и не без успеха. Да, они с радостью приветствовали наступление, не потому что оно уводило их прочь от войны, а потому что они наконец добрались до места, где могли пригодиться по-настоящему.
Они остановились в поле и пообедали: это была густая солдатская каша с мясом, рыбой и овощами. Солнце стояло в зените и палило немилосердно. Флоренс услышала, как завязался спор. Разумеется, о политике. Потом она уловила некоторые детали: глава правительства отправит Брусилова, их героя, в отставку как ответственного за провал наступления. В спор втягиваются и многие другие недовольные. Даже Флоренс возмущена. Но она все же воздержалась от участия в дискуссии, а вместо этого отправилась с подругой на речку, искупаться. К сожалению, им не удалось найти уединенного местечка на берегу: повсюду им навстречу попадались солдаты. И они вернулись к колонне, которая выстроилась на поле. Спрятались в тени, под большой повозкой. Флоренс успела написать несколько писем, прежде чем раздался приказ о выступлении. Время близилось к четырем часам дня.
Затем они добрались до крутого холма. Там им пришлось ждать своей очереди, пока лошади, с помощью людей, не втащили наверх тяжело нагруженные повозки. Она пишет в своем дневнике:
Молодые солдаты помогали каждой лошади тянуть повозку в гору. Слишком много криков, они без надобности хлестали лошадей. Несчастные, испуганные животные понимали, что от них требуется, и старались изо всех сил: их тяжелое, прерывистое дыхание и взмыленные бока говорили о невероятном напряжении, с которым им доставался каждый шаг наверх.
Взобравшись на холм, они продолжали свой путь по плохим дорогам, то вверх, то вниз, по гористой местности, через селения с нарядными деревянными домиками, с занавесками на окнах, мимо женщин и детей в экзотических, красиво вышитых одеждах. Она слышала испуганный возглас одной старухи при виде шагающих людей в военной форме, и ей показалось, что она расслышала некоторые слова по-итальянски. Вот она, Румыния. Они остановились в небольшом городке и купили себе яблок у торговцев-евреев. За рубли. Яиц достать было негде. Солдаты уже все раскупили. Жара немного отступила, когда они дошли до чудесного тенистого соснового бора.
Ближе к вечеру они разбили лагерь на холме близ деревни. Палатки ставить не стали, слишком жарко, и их походные кровати красовались прямо под открытым небом. Командир ухитрился раздобыть газету всего-то трехдневной давности и, расположившись у костра, громко читал ее солдатам. Там, как обычно, много писали о политическом хаосе в российской столице, так что Флоренс слушала вполуха. Но одна история заинтересовала ее, как и многих других сестер милосердия. Новость о том, что в этом кризисном положении создаются женские пехотные батальоны.
Она знала и раньше, что в русской армии есть женщины-солдаты. И даже встречала некоторых из них, когда их привозили в госпиталь раненными. Особенно запомнилась ей одна, которую она выхаживала в Галиции, — двадцатилетняя женщина, с открытой раной у виска: пуля лишь задела ее. Женщина хотела немедленно вернуться на передовую. Новые батальоны, целиком состоящие из женщин, создавались по инициативе Марии Бочкаревой, простой сибирячки, которая пошла за своим мужем на войну, а когда он погиб, осталась в армии. Она была ранена, имела множество наград и дослужилась до сержанта. В газете цитировали ее слова: “Если мужчины отказываются сражаться за свою страну, мы хотим показать, на что способны женщины” Один женский батальон уже участвовал в бою, как раз во время этого провального “наступления за свободу”: женщины были посланы в окоп, оставленный дезертирами. Флоренс с другими сестрами считали эту новость просто сенсационной.
Стоял теплый вечер. В звездном небе сияла огромная луна.
163.
Пятница, 17 августа 1917 года
Олива Кинг едет через горящие Салоники
Уже после обеда она увидела, как в городе заполыхал пожар; ей захотелось взглянуть на него поближе. Когда начали искать машины, которые могли бы помочь спасению запасов сербского интендантства, она не преминула воспользоваться случаем. И только после того, как она проехала мимо улицы Венизелоса, до нее дошло, насколько все серьезно. Случайно вспыхнувший по чьей-то небрежности огонь захватил огромную территорию. Весь турецкий квартал города был охвачен пламенем:
Невозможно описать хаос, который воцарился на улицах: толпы людей, в панике грузивших свои пожитки на тележки с волами или выносивших вещи на собственной спине, ехавших на открытых телегах, запряженных лошадьми, или в длинных, узких, шатких греческих колымагах, которым тяжело было разъехаться. Пламя пожарища гудело, каждую минуту слышался страшный треск, вверх взметались снопы искр, едва очередной дом (рушился). С реки Вардар прямо на город несся горячий вихрь, и нас то и дело осыпало искрами и горящими обломками. Еще не стемнело, и все вокруг тонуло в необычным золотисто-багровым свете, наподобие величественного заката.
До сегодняшнего дня Салоники были шумным, живописным и местами по-настоящему красивым городом, в котором столетия османского владычества оставили свой неизгладимый след. Здесь было несколько минаретов, мощная крепостная стена и великолепный базар. Бродя по лабиринтам узких улочек и средневековых переулков, ты, формально находясь в границах Европы, не мог не заметить, что город выглядит, ощущается, звучит и пахнет как на Востоке. (Еще пять лет назад он находился под османским владычеством.) Восточный колорит вряд ли вызывал раздражение, скорее казался привлекательной чертой города. Салоники являли собой смешение мусульманских мечетей, византийских храмов, греческих православных базилик, трамваев и кинотеатров, варьете и баров, дорогих магазинов, фешенебельных ресторанов, первоклассных отелей.