— Вы это так сказали, словно не принимаете происходящих в стране перемен. Посмотрите, сколько стало богатых людей. Сняты все запреты. Показывают любые фильмы и продают любые книги. Неужели вы считаете, что сытое рабство лучше свободы, которой приходится добиваться? Не всё сразу делается. Повернуть такую махину, как Россия, очень трудно.
— Россию «повернуть» невозможно. Это слишком великая страна, чтоб её можно было существенно изменить. Саму её «сердцевину», дух нельзя сломить или «повернуть». «Поворачивают» только общественный строй. И я никогда не был «рабом». И родители мои не были. И их родители не были. Как во время революции, так и во время «перестройки» принято обливать грязью, облаивать и отрекаться от всего, что было раньше. И вопить о том, что хорошо будет только там, куда нас ведут. А я не хочу отрекаться от своего прошлого. Я тоже не люблю скотскую зажратость «партийных верхов» того времени. Но чем она лучше или хуже такой же скотской зажратости и глумления над народом нынешних ленинов и брежневых? Я просто от своего прошлого отказываться не хочу. У меня бабушка была коммунисткой. Она была самым добрым и светлым человеком, которого я встречал в своей жизни. Она рассказывала мне добрые и прекрасные сказки и отдала бы свою жизнь, лишь бы я не болел и не страдал. Она меня очень любила. И я её любил. Почему я должен отказываться от своей бабушки? И к слову надо сказать, что кроме того, что она была коммунисткой, она верила в Бога, и никто её за это не «репрессировал» и не исключал из партии. Она и меня крестила… Правда, втайне от деда, тоже большевика и коммуниста. Дед был во время войны капитаном первого ранга, командовал кораблём и воевал мужественно и честно, как и подобает мужчине. А после войны стал полковником милиции и прекрасно знал, что такое «честь мундира». И другой дед воевал. И ранения получал, потому что воевал бесстрашно. Почему я должен от них отказываться? Это подло! Я очень люблю читать Булгакова, Ильфа и Петрова, Ефремова и Казанцева, Казакову и Гамзатова. А ведь их мудрые и чистые книги выходили не при «батюшке-царе». Я преклоняюсь перед талантом братьев Стругацких, и их коммунистические «Хищные вещи века» стоят как памятник подлости политиков наших лет, хотя эта книга была написана тридцать лет назад. Я обычный человек и плохо разбираюсь в политике, потому что «разбираться в тонкостях дерьма может только гурман», но я не хочу отвергать ВСЁ. Я же ясно вижу, что и тогда и сейчас есть и плохое и хорошее. Значит, дело не в коммунистах и демократах, а в подлости, и самое главное — в безнаказанности дорвавшихся до власти мерзавцев. Ругать прошлое сейчас можно и выгодно, копаться и плакаться о настоящем тоже приемлемо, а вот пытаться реалистично взглянуть назад и вперёд — страшно. Я сам боюсь. Боюсь, потому что не верю, а сил терпеть больше нет. Но отказываться от своей памяти я не хочу. И не буду.
Она смотрела на меня со странным выражением. Я мысленно обозвал себя идиотом, вспомнив заклинавшего меня не распускать язык Петрова. Но обругав себя, я упрямо наклонил голову и добавил:
— Не хочу. Я знаю прекрасных людей, которые были коммунистами, и знал отъявленных мерзавцев, называвших себя демократами. И наоборот — подлецов-коммунистов и вполне приличных демократов.
— Я о другом думаю, — призналась она. — Не о политике, а о вашем максимализме. Вы идеалист. Вам будет очень трудно жить. Потому что вы наивный и честный идеалист.
— Нет, не наивный, — сказал я. — Обычно я никому не рассказываю о том, что творится в душе. Слишком устал от того, что «в раскрытую душу легче плюнуть». Это на меня сейчас затмение нашло. Засмотрелся на вас, и все тормоза сорвало. От вас исходит какое-то совершенно неправдоподобное сияние. Честное слово. Словно пьянеешь. Замечали, что пьяный особенно неприятен не тем, что у него заплетается язык, а тем, что он стремится вылить на собеседника свою душу? А это долго, нудно и никому не нужно… Извините меня.
— А мне, признаться, интересно, — к моему удивлению, сказала она. — Скажите, а в жизни такие принципы и идеализм мешают или помогают?
Я задумался и пожал плечами:
— Мешают, наверное. Был у меня друг, ещё со школьной скамьи. После армии судьба нас развела в разные стороны. Я пошел в милицию, а он подался в «криминальные структуры». Лично мне это не мешало. Наверное, я плохой гражданин и плохой милиционер. Согласно принятым ныне «нормам» жизни, я должен был бы хватать его за шиворот и тащить на скамью подсудимых. Но я всегда очень не любил Павлика Морозова и помнил совет Стругацких: «Если во имя идеала человеку приходится делать подлости, то цена этому идеалу — дерьмо!» Я думал, что он сможет найти в себе силы измениться и бороться с трудностями, как подобает мужчине, а не пытаться урвать все сразу, вопреки личной чести. А потом я узнал, что он прикрывается мной, попросту используя меня и втихаря презирая меня только за то, что я — «мент». Я очень долго не верил… потому что не хотел верить. Вот это и есть «мешающий жить идеализм». «Друг — это свято»… Потом, в одной по-настоящему серьёзной передряге он предал меня и сбежал. А я остался, дожидаясь его и не веря в то, что он сбежал, а не попал в беду. Принимал все оплеухи и ждал его… А потом узнал, что он не придёт… Так что, наверное, мешает… За идеализм приходится слишком дорого платить. Это очень дорогая роскошь.
— Могу поспорить, что жены у вас тоже нет, — серьёзно сказала она.
Я насупился и угрюмо заявил:
— Зато теперь я битый и учёный. Немного терпения, и я «исправлюсь»… У меня такое ощущение, что я болтаю со всем не по делу… Сколько времени?
— Третий час ночи…
— Третий час?! — ужаснулся я. — Простите меня, я… что-то со мной не то… Я займу у вас ещё буквально пять—десять минут, не больше… При реконструкции дома, в котором жил ваш предок, была найдена старинная книга довольно необычного содержания. Так уж получилось, что книга стала передаваться из рук в руки, и люди, к которым она попадала — гибли, не доживая даже до следующего утра. Два человека уже мертвы, а жизнь третьего находится в опасности. Кому-то очень нужна эта книга, и он идёт по её следу. Мне нужно успеть получить её раньше, чтобы избежать ещё больших неприятностей.
Я заметил, как она вздрогнула и, быстро поднявшись с дивана, отошла к окну. Я замолчал, несколько обеспокоенный её реакцией на мои слова.
— Скажите, как их… как они погибли? — не оборачиваясь, спросила она. — Разорванное горло или потеря крови от ран?
— Нет. Одного закололи, а второму свернули шею… А почему вы предложили такой странный способ убийства?
Она уже взяла себя в руки и, когда повернулась ко мне, лицо её ничего не выражало.
— Старая легенда, — сказала она. — Я сказала вам правду: я почти ничего не знаю о своём прадеде. Да и откуда я могу что-то знать? Семейных архивов у нас не сохранилось. А в те времена родство с подобными «социальными слоями» предпочитали держать в тайне. Старались даже не вспоминать. Вот и забыли… Но, волей-неволей, кое-что всё же дошло и до наших дней… В те времена вокруг моих предков тоже умирали люди… Умирали странной и страшной смертью — их находили с растерзанным горлом… Поэтому, когда вы сказали мне о погибших, я вспомнила об этом странном проклятье… Сказка, конечно… Вы верите в проклятья?
— В мире столько странного и необычного, что трудно утверждать что-либо категорично, — уклончиво ответил я. — Ирина Сергеевна, какие слухи до вас ещё доходили? Что-нибудь, связанное с кладами? С заклятьями, наложенными на эти клады?
— С каких это пор милицию стала интересовать мистика? — испытующе посмотрела она на меня. — Неужели вы хотите сказать, что всерьёз верите во все эти глупости?
— Бывают такие дела, расследуя которые волей-неволей поверишь в какие-то мистические отклонения. На территории нашего отделения есть два дома. В одном из них постоянно происходят убийства, в другом — кражи. Убийства, как правило, происходят осенью и зимой, а самоубийства — весной. Как сентябрь начинается — ждём сообщений о трупах. Возле этих домов начальство даже маршрут патрульно-постовой службы определило. Не помогает. А ведь это не притон, не «бомжатник»… Обычные дома. А есть дом, в котором вообще ничего криминального не происходит. Девятиэтажный, квартир много — должно же хоть что-то происходить… За последние шесть лет — ни одной примитивной драки… Что хочешь, то и думай… Ирина Сергеевна, я понимаю, что все это дико и нереально, но, может быть, вы всё же вспомните ещё что-нибудь, связанное с вашим прадедушкой?