замолчала, стараясь отдышаться. — Я должна была

идти в издательство, а пришла сюда. Потому что тут… с

вами… мы так много говорили о ней. Я ненавидела ее.

Я никогда не говорила ей, как сильно я…

Она расплакалась, Саган обнял ее. Его волосы

пахли

дымом,

шея

коньяком,

однако

само

упоминание матери в разговоре с Саганом успокоило

ее. Его объятья привели ее в чувство и, как это ни

смешно, дали ей силу оттолкнуть его.

— Сашенька, — проговорил он, удерживая ее в своих

объятиях и приближая к ней свое лицо. — Я должен

тебе кое в чем признаться. Я выполнял свою работу и

никогда не говорил тебе, насколько я… влюбился в

тебя. У меня больше никого нет. Я…

Внезапно она вся похолодела. Ты намного моложе

меня, но мне кажется, что я люблю тебя…

Сашенька попятилась. Она знала, он был ей

необходим, но не как мужчина, который поцеловал ее

в заснеженном поле, а скорее как друг. Сейчас его тяга

к ней, его отчаяние отталкивали ее, этот призрак

павшего режима пугал ее. Ей захотелось исчезнуть

отсюда.

— Ты не можешь вот так уйти! — воскликнул он. —

После моего признания.

— Я никогда вас об этом не просила, никогда…

— Ты не можешь уйти…

— Мне нужно идти, — отрезала она и, почувствовав

в ротмистре перемену, бросилась к двери, но он

догнал ее, схватил за талию и потянул на диван, где

они провели много ночей, беседуя о поэзии и

родителях.

Она ударила его кулаком в лицо.

— Пустите меня! — кричала она. — Что вы делаете?

Но он вцепился ей в руки и придавил, его лицо

оказалось пугающе близко, с его вытянутого тонкого

лица струями стекал пот, изо рта капала слюна, когда он

боролся с ней. Свободной рукой он залез ей под юбку,

разорвал чулки, развел бедра. Потом вернулся к ее

груди, оторвал пуговицы на блузке, сорвал бюстгальтер

и стал тискать ее грудь.

Она резко повернулась, высвободила руки и ударила

его по носу. Кровь брызнула ей на лицо, но его вес

удерживал Сашеньку внизу. Потом она вытащила из

кобуры его вальтер и ударила рукояткой прямо в

лицо. Она слышала, как хрустнули кости, зубы,

лопнула кожа, ее пальцы были все в крови.

Он сполз с нее, Сашенька поднялась и побежала к

двери. Краем глаза она заметила, что он скорчился на

диване, как ребенок, и заплакал.

Сашенька, не останавливаясь, сбежала по лестнице

прочь из здания. Она влетела в подвальчик, в пивную,

где было полно пьяных солдат, но они так поразились,

увидев ее, что, хватаясь за стоящие у стойки винтовки с

примкнутыми штыками, сказали, что убьют любого, кто

ее обидел. В туалете она смыла с лица кровь,

застегнула блузку. Металлический привкус крови Сагана

остался у нее во рту, в носу — всюду. Она попыталась

отмыться от него, но он не отмывался. Сашеньку

стошнило. Вернувшись в зал, она взяла у одного из

солдат стакан водки и залпом выпила. Это немного

помогло, она успокоилась. На улицах продолжался

беспредел. Она услышала стрельбу на Невском:

расстреляли воров-карманников, а банды пьяных

дезертиров как с цепи сорвались, они могли

наткнуться на жандарма. Она догадывалась, что Саган

захочет покинуть квартиру, поэтому спряталась в

каком-то парадном и следила за крыльцом. Голова

раскалывалась, от вкуса его крови во рту ее опять

стошнило. Она вся дрожала. Все, что было, делалось

ради партии, но теперь конец. Она убеждала себя, что

должна торжествовать: она одержала победу в

«большой игре»; с Саганом и его хозяевами

покончено, его нападение лишь подчеркивало его

унижение. Но единственными ее чувствами сейчас

были стыд и гнев. Сашенька представляла, как

возвращается

с

пистолетом

и

убивает

его,

полицейского агента, но она лишь нервно прикурила

свою сигаретку с золотым фильтром.

Где-то спустя полчаса Саган вышел на улицу. В

неровном фиолетовом ночном свете она увидела его

распухшее окровавленное лицо, нетвердую походку,

заметила, насколько он сдал. Это была сгорбленная

долговязая фигура в высокой каракулевой шапке, в

полевой шинели поверх мундира. Он пошел по улице

Гоголя, по маленьким переулочкам, затем по

Невскому. Она последовала за ним и увидела, как

под фонарем близ колоннады Казанского собора, у

памятника Кутузову, его окружили вооруженные

рабочие. Ей захотелось, чтобы они хорошенько

избили его в наказание за то, что он ее обидел, но

они не тронули Сагана. И тут он споткнулся о

булыжник, рабочие увидели его форму.

— Жандарм! Фараон! Арестуем его! Негодяй!

Мерзавец! Куда это ты собрался? Давайте начистим

ему харю! Держи его! Отведем его в Совет! В крепость

его! Получай, подонок!

Они снова окружили его, и он, вероятно, достал

пистолет. Саган выстрелил — вот оно, снова тот же

хлопок. В следующую минуту он мешком повалился на

тротуар, а над ним вздымались сапоги, приклады,

штыки… Тяжело дыша, Сашенька наблюдала за

происходящим — все произошло слишком быстро,

чтобы она могла осмыслить увиденное.

Среди какофонии криков и звуков ударов она

услышала его голос, потом вопль раненого зверя. Град

ударов ружейными прикладами довершил остальное.

За мельканием сапог и курток она разглядела, как

блестит кровь на темной форме.

Она не видела, как упавший человек превратился в

кровавое месиво, — когда безумие закончилось,

наступила тишина. Рабочие откашлялись, поправили

одежду и ушли, шаркая ногами. Сашенька не стала

больше ждать. Она видела силу народа в действии —

голос истории.

Однако

больше

она

не

чувствовала

себя

победительницей. Ее с головой накрыла волна печали

и вины, как будто это ее проклятия накликали беду на

него. Мертвый Верезин, теперь Саган. Ведь именно

этого она страстно желала теперь и должна быть

довольна: революция — благородная цель, многие

погибнут в борьбе за революцию, но лишение

человека жизни — это ужасно.

Она прислонилась к памятнику Барклаю де Толли,

слезы хлынули по щекам. Это был конец, но не такого

конца она ожидала. Лучше бы ей никогда не

встречаться с Саганом, жаль, что он не скрылся в

укромном месте, далеко-далеко.

36

Глухой голос прервал могильную тишину комнаты

больной.

— Что пишут в газетах? — спросила Ариадна.

Знакомый голос Ариадны потряс Сашеньку. Ее мать

молчала уже несколько дней. Она лишь спала, тяжело

дышала, и складывалось впечатление, что она уже

больше никогда не придет в сознание. Сашенька

читала «Правду», когда Ариадна пошевелилась. Она

говорила настолько четко, что от неожиданности

Сашенька выронила газету, страницы разлетелись по

ковру.

— Мама, ты меня напугала!

— Я еще не умерла, дорогая. Или умерла? Какая

здесь вонь!

Дышать тяжело. О чем пишут в газете?

Сашенька подняла газету.

— Дядя Мендель избран в Центральный комитет

партии. Вот-вот

вернется Ленин… — Сашенька

встретилась с фиалковыми глазами матери, которые

смотрели на нее с удивительной теплотой, — это

удивило и смутило Сашеньку.

—

Когда наконец я пришла к тебе в комнату… —

начала Ариадна. Сашенька силилась понять мать. Она

что, просит прощения за то, что так редко навещала

дочь, или просто рассказывает о том, как стреляла в

себя?

— Мама! Ты выглядишь значительно лучше. — Это