мать, мать, на которую она столько лет не обращала

внимания. Мириам с мужем жили с дочерью под

одной крышей, но казалось, что в другой вселенной.

Чтобы достучаться до них, потребуется целая вечность.

Из-за двери доносились тихие шаги, приглушенные

реплики, негромкое позвякивание посуды. Ариадне

нечем было себя занять, и это «нечем» теперь будет

тянуться бесконечно. Мир обагрен кровью, совсем как

предупреждал Распутин; на улицах города царит

анархия. За окном слышался топот ног, гудки

автомобилей, улюлюканье и выстрелы. Звуки не имели

значения; жизнь потеряла вкус; ее духи пахли пылью.

Все, даже ее алое платье, ее сапфиры, казалось серым.

Ариадна со вздохом встала и побрела в комнату к

Сашеньке — она поняла, что не была там уже много-

много лет.

34

В своем кабинете барон Цейтлин, зажав в зубах сигару,

энергично раскачивался на кресле. Он был уверен, что

сможет приспособиться к новому миру, если уж на то

пошло, он чуть ли не сочувствовал социалистам. Он

трепетал

от

радости,

думая

об

открывшихся

перспективах. Потом он услышал в коридоре

Сашенькин голос и вспомнил, как подвел ее. Сейчас он

должен попытаться ее понять, иначе потеряет дочь.

—

Сашенька,

дорогая!

—

Она,

запыхавшись,

ворвалась в кабинет, но садиться не стала. — Мне даже

не верится в то, что происходит в последние дни. Но

жизнь продолжается. Когда у тебя начинаются

занятия?

— Занятия? Нам не до занятий. Я солгала тебе,

папенька, о своих взглядах. Вынуждена была солгать.

Мы, большевики, живем по особым правилам. Я

сделала, как считала нужным.

— Ничего, Сашенька. Я понимаю, — сказал Цейтлин,

хотя это было не так. Он корил себя за то, что его дочь

превратилась в такую безбожницу и мстительницу.

Она солгала ему, отреклась от семьи. Однако ведь он

сам учил ее неуважению к религии — и вот результат.

Но теперь было не время для семейных ссор.

— Мама думает, что у тебя появился кавалер.

— Какие глупости! Она меня совсем не знает. Я

работаю в газете

«Правда», обеспечиваю связь с Петроградским комитетом

и Советом.

— Ты должна вернуться к учебе. Революция почти

закончилась.

Правительство…

— Папа,

революция

только

началась.

Есть

эксплуататоры и эксплуатируемые, третьего не дано.

Это правительство — временный буржуазный этап на

пути к социализму. Крестьяне должны получить землю,

рабочие — заводы. Солдаты теперь подчиняются

Совету рабочих и солдатских депутатов. — Сашенька

чуть ли не кричала на отца. — Капитализму придет

конец, тогда вся гниль, все кровопийцы — да-да, даже

ты, папа, — будут уничтожены. По улицам польется

кровь. Я люблю тебя, папа, но у нас, большевиков, нет

родных, и перед лицом Истории моя любовь — ничто.

Цейтлин перестал вертеться на своем хитроумном

приспособлении.

Посмотрел

на

дочь,

на

ее

просвечивающую кожу, серые глаза и поразился.

Тишина. Где-то в глубине дома раздался тихий хлопок.

— Ты слышала? — спросил Цейтлин, вынимая сигару

изо рта.

— Что это было?

— Это где-то наверху.

Отец и дочь бросились в коридор. Леонид стоял на

верхней площадке, Лала внизу. Все смотрели на дверь

комнаты Ариадны. У Цейтлина все внутри похолодело,

он бросился вверх по лестнице.

— Ариадна! — прокричал он и постучал в дверь.

Прислуга с округлившимися от недоумения глазами

обступила его, все подошли ближе, чтобы получше

рассмотреть, что там, в комнате.

На диване, обнаженная, лежала Ариадна, на животе

у нее еще дымился маузер. Струйка крови стекала по

белоснежной груди и образовывала лужицу на полу.

35

Сашенька стояла у окна конспиративной квартиры на

Гоголя, курила, вглядываясь поверх замерзшей Невы в

Петропавловскую крепость. Была ночь, однако небо

окрасилось в оранжевый цвет, как будто театральную

сцену подсвечивали софиты. Фонарь на шпиле

крепости покачивался на ветру.

Петропавловская крепость находилась в руках

рабочих. Когда-то Мендель и Троцкий были узниками

«русской Бастилии» — Трубецкого бастиона, но вчера

всех заключенных освободили. Смеркалось, однако на

улицах было полно народу, который с радостью

срывал

двуглавых

романовских

орлов.

Здание

Охранного отделения было охвачено огнем.

Мечты Сашеньки сбывались, но она как будто

оцепенела. Шла по улицам, ничего не видела, ничего

не слышала. Ее мать добилась невозможного: она

заслонила собою революцию. Прохожие наталкивались

на Сашеньку, кто-то обнял ее. Из несущейся машины с

гербом Романовых на двери, набитой красными

гвардейцами, ее окликнул Ваня Палицын.

В

бывшей

конспиративной

квартире

было

невыносимо жарко, потому что она не сняла ни пальто,

ни шляпу. Почему она вернулась прямо сюда? Туда,

куда обещала никогда не возвращаться? Она не желала

больше думать о Сагане, его время прошло. Вероятно,

он уже в Стокгольме или на юге. Однако она была

здесь, в знакомой квартире, и ждала человека,

которому привыкла жаловаться на свою мать.

Она услышала шорох и медленно обернулась. В

жандармском

мундире,

но

изможденный

и

осунувшийся, ротмистр Саган стоял у нее за спиной и

целился из вальтера. Внезапно он стал выглядеть на

свой возраст, даже старше.

С минуту они молчали. Потом он убрал пистолет в

кобуру и подошел к ней. Они обнялись. Она была ему

благодарна за молчание.

— У меня есть коньяк, — сказал он. — Самовар

только что закипел.

— Давно вы здесь?

—

Вчера пришел. Больше не знал, где спрятаться.

Рабочие нагрянули ко мне домой, жена куда-то

скрылась. Поезда не ходят. Я не знал, куда идти,

поэтому пришел сюда. Сашенька, я хотел сказать тебе

кое-что. Ты удивишься. Мой мир — все, чему я

поклонялся, — исчезло за одну ночь.

— Не так вам представлялось ваше будущее.

— Я в твоих руках. Ты можешь выдать меня. Я

верно служил империи. Однако о себе я рассказал тебе

правду.

Он достал бутылку армянского коньяка, дешевую

чачу, и налил по глотку. Он опорожнил свою стопку.

Сашенька сняла пальто и шапку.

— А ты как здесь? — спросил он. — Я думал, ты

празднуешь.

— Я праздновала, но случилось ужасное. Я пошла в

Таврический дворец, но когда проходила мимо

сторожки у казарм, постучала. Дверь была не заперта.

Привратник — помните привратника Верезина? —

лежал на полу мертвый, с простреленной головой.

Потом я отправилась в Совет и встретилась с

товарищами.

— Ты сообщила им, что он

предатель? Сашенька кивнула.

— Что же удивительного в том, что его убили?

— Нет, я не удивилась. Немного испугалась. Но вот

вам и революция! Лес рубят — щепки летят.

— Ты сказала, произошло что-то ужасное.

— Моя мать пыталась покончить с

собой.

На

лице Сагана было

написано сострадание.

— Сашенька, я тебе сочувствую. Она умерла?

— Нет, пока жива. Выстрелила в грудь. Так уж

повелось, что красивые женщины не целятся себе в

лицо. Она нашла мой маузер, партийный маузер, у

меня под матрасом. Откуда она узнала, что он там? Как

нашла? У нас сейчас полно докторов. — Сашенька