была неправда, но кто говорит правду умирающему?

Сашенька хотела сделать матери приятное, успокоить

ее. — Ты поправляешься. Мама, как ты себя

чувствуешь?

— Я чувствую… — Она пожала дочери руку.

Сашенька ответила на рукопожатие.

— Я хочу задать тебе один вопрос. Мама, почему ты…

Мама?

В эту минуту в комнату вошел доктор Гемп, полный

суетливый мужчина с блестящей розовой лысиной и

театральным видом, который часто имеют светские

доктора.

— Ваша мать проснулась? Что она сказала? —

спросил он. — Ариадна, у вас что-нибудь болит?

Сашенька наблюдала, как он склонился над

матерью, положил ей на лоб и шею холодный

компресс. Он распахнул у нее на груди халат, осмотрел,

почистил и перевязал рану, которая была похожа на

сгусток запекшейся крови.

Рядом с Сашенькой стоял отец, который тоже

вглядывался в лицо больной. Выглядел он ужасно:

грязный воротничок, на щеках седая щетина. Он

походил на старого местечкового еврея.

— Она очнулась? Ариадна! Ответь мне! Я люблю

тебя, Ариадна! — воскликнул барон. Ариадна открыла

глаза. — Ариадна! Зачем ты сделала это? Зачем?

За его спиной стояли родители Ариадны — Мириам с

маленьким, остреньким, как у полевой мыши, личиком

и туробинский раввин в габардиновом пальто и кипе, с

обрамленным густой бородой и пейсами лицом.

— Золотко мое, — сказала Мириам с сильным

польско-еврейским акцентом, беря Сашеньку за руку и

нежно целуя в плечо. Но Сашенька видела, как

неуютно чувствуют себя родители Ариадны в комнате

дочери. Они бывали тут ранее, но все равно

пристально осматривались, как бедняки в пещере

Аладдина: жемчуга, платья, карты Таро, снадобья. Для

них

эта

комната

олицетворяла

крушение

их

родительских надежд.

Доктор Гемп, специалист по тайным болезням,

абортам, самоубийствам и наркотикам, придворный

лекарь великих князей и графов, уставился на стариков

как на прокаженных, но взял себя в руки и закончил

накладывать Ариадне повязку.

Ариадна кивнула на родителей.

—

Вы из Туробина? — спросила она. — Я родилась в

Туробине. Самуил, ты должен побриться…

* * *

Пролетали часы, ночи, дни. Сашенька потеряла счет

времени, сидя у постели больной. Ариадна хрипло,

прерывисто дышала, как дышат старые кузнечные

мехи. Ее кожа посерела, приобрела землистый

оттенок. Она постарела, сморщилась. Ее рот был

приоткрыт, грудь вздымалась, в легких клокотала

кровь, отчего ее дыхание напоминало дребезжание. Не

осталось ни следа от ее живости и красоты — лишь

ужасное,

свистящее,

дрожащее

мелкой

дрожью

животное, которое когда-то было живой женщиной,

матерью, Сашенькиной матерью.

Иногда Ариадне не хватало воздуха и она начинала

паниковать. Пот стекал по волосам, пропитывал все

простыни, она впивалась ногтями в постель. Тогда

Сашенька вставала и брала ее за руку. Внезапно ей

так много захотелось сказать матери, сказать, как она

хочет ее полюбить, как хочет, чтобы она любила ее.

Неужели уже поздно?

— Мама, я с тобой, это я, Сашенька! Я люблю тебя,

мама! — Но любила ли она мать? Она не была в этом

уверена, но слова сами слетали с губ.

Вновь пришел доктор Гемп. Отодвинул в сторону

Цейтлина и Сашеньку.

— Не питайте призрачных иллюзий, Самуил, —

предостерег он.

— Но она иногда просыпается! Разговаривает… —

сказал Цейтлин.

— Произошло заражение, начался сепсис.

— Она выздоровеет, выздоровеет… — настаивала

Сашенька.

— Возможно, мадемуазель, — мягко ответил доктор

Гемп, когда горничная передала ему фетровую шляпу

и черную накидку.

— Возможно. В стране чудес.

37

-Хочешь, я тебе почитаю? — на следующее утро

спросила Сашенька у матери.

— Не нужно, — ответила Ариадна, — потому что я

могу встать и почитать сама.

Другая Ариадна села в постели больной и повисла у

Сашеньки на шее. Она опустила глаза и с трудом

узнала это восковое существо с повязкой на груди,

которое дышало, как больная собака. Ее волосы были

прилизаны и засалены, но она не требовала, чтобы

Люда принесла щипцы, — неужели она умирает?

Ариадна удивлялась, неужели на ней всегда будет

лежать проклятье? Неужели в нее вселился злой дух?

Неужели она сама навлекла на себя все несчастья?

Затем она унеслась от них в удивительный мир грез.

Она изящно порхала по комнате. Ей привиделось

такое: они с Самуилом вместе в саду с журчащими

фонтанами и ароматными персиками. Неужели это

райский сад? Нет, лес превратился в березовую

аллею:

тонкие

белые

березки

были

лесами

Цейтлиных, потом ружейные приклады превратились в

мертвые руки русских солдат. Березки превратились в

людей. Они танцевали. Деревья были балеринами в

пачках, потом застыли обнаженными.

Ариадна открыла глаза. Она снова была в своей

комнате. Сашенька спала на диване. Стояла глубокая

ночь. В комнате горела лампа, не электрическая.

Самуил и двое старых евреев, женщина и мужчина,

тихо разговаривали.

— Я потерял себя, ребе, — говорил Самуил на идиш.

— Я больше не знаю, кто я. Ни еврей, ни русский. Я

перестал быть хорошим мужем и хорошим отцом. Что

мне делать? Молиться, как верующему еврею, или стать

социалистом? Я полагал, что все решил, но теперь…

— Ты всего лишь человек, Самуил, — ответил

бородатый старец. Ариадна узнала голос — это был

голос ее отца. Какой приятный голос, глубокий и

добрый. Он что, сейчас проклянет Самуила, назовет его

язычником? — Ты совершал и хорошие, и плохие

поступки. Как и все мы.

— Тогда что же мне делать?

— Твори добро. Не делай зла. Звучит просто.

— Это очень трудно. Не причиняй зла ни себе, ни

другим. Люби свою семью. Проси у Бога прощения.

— Но я даже не убежден, что верую в Него.

— Веруешь. Иначе бы не задавал таких вопросов.

Все мы грешны. Тело в этом мире греховно. Душа —

мостик между этим миром и тем. Но все в руках

Господа. Даже для тебя, даже для бедной дорогой

Фейгель

необходимо

милосердие

Божие.

Это

единственное, что ты должен понимать.

«Кто такая Фейгель?» — спросила себя Ариадна. То

было ее настоящее имя. Ее отец и мать на какое-то

мгновение показались ей смешными карикатурами; а

потом — святыми, как священники храма Соломона.

— А Ариадна? — спросил Самуил.

— Самоубийство. — Отец покачал головой, мать

заплакала.

— Я во всем виноват, — сказал Самуил.

— Ты сделал больше, чем мы все, — ответил ее

отец. — Мы обманули ее ожидания, она — наши. Но

мы любим ее. Бог любит ее.

Ариадна ощущала по отношению к родителям

нежность, но не любовь. Она больше никого не

любила. Тут были герои из ее жизни, знакомые лица и

голоса, но она никого из них не любила.

Она стала легкой как перышко, ветром ее носило то

туда то сюда. Тело в это время лежало на кровати,

хрипя и тяжело дыша. Она им заинтересовалась, но не

стала углубляться в детали. В комнату вошел доктор

Гемп и театрально снял свою шляпу, как испанский

тореадор. Она чувствовала, как ощупывают ее лоб,

переодевают, вкалывают морфий, смачивают губы

теплым чаем с сахаром. В животе закололо, кишки