мотоцикла. Внезапно она обрадовалась его приезду,
побежала на улицу, и вскоре они уже колесили по
недавно заасфальтированной дороге, за которую
заплатили олигархи и министры, имеющие здесь
собственные дачи. В каком-то месте Максим свернул с
трассы на ухабистую дорожку в лес.
Солнечные
лучи
пробивались
сквозь
густую
березовую листву, сквозь сосны и липы. Катеньке
нравилось подскакивать на колдобинах, нравилось, как
при езде они задевают ветки березок. Наконец они
остановились
на
лужайке
возле
старомодной
деревянной избы. Катенька сняла свой шлем и
увидела, что стоит, окруженная зарослями клубники и
кустами черной смородины.
— Какая красота! — воскликнула она, встряхивая
волосами.
— Я купил бородинского хлеба и сыра, чтобы
перекусить, пока мы будем разговаривать. Еще сок.
— Никогда
не
предполагала,
что
ты
такой
домовитый, — заметила она. — Я удивлена.
Максим выглядел смущенным, но довольным. Он
разложил еду на земле и сел.
— Ну? Кто начнет?
— Ты!
—
одновременно
воскликнули
оба
и
рассмеялись.
— Нет, — сказал Максим, — сначала хочу услышать
твои новости и чем я могу помочь. Интересно… как
съездила домой?
— Отлично, — ответила она. Катенька опустилась на
траву, забавляясь солнечными зайчиками, которыми
солнышко играло на лице Максима. От жары воздух
пах смолой.
Он разломил черный хлеб, порезал сыр и раздал
бутерброды.
— Как твой жених?
— Понятно, на что ты намекал, когда спросил, как
съездила.
— Нет-нет, я не это имел в виду, я просто…
—
Интересно? У него все по-прежнему, но я больше
не уверена, что останусь в станице. После встречи с
Розой и Павлом, поисков Сашеньки… — Она
удивилась, заметив, как он занервничал при этих
словах. — Кое-что изменилось, изменилась я сама.
Поэтому я подумываю остаться на лето в Москве.
Могу заняться своим исследованием или, если
захочешь, могу помочь тебе в фонде…
— Отлично! — Максим так радостно улыбнулся, что
Катенька чуть не рассмеялась. Но ее обрадовала
реакция Максима, хотя она и решила этого не
показывать. Он и так чересчур самодовольный.
— Как бы там ни было, — сменил он тему,
возвращаясь к делу,
— что тебе передала дочь
Сатинова?
Катенька достала из кармана пиджака конверт,
оторвала верх и вытащила старый документ из архива.
— Я лишь мельком взглянула. Это недостающие
бумаги.
«Совершенно секретно
Товарищу Сталину И. В., товарищу Берии Л. П.
Докладная записка о проведенном расследовании по
приказу Центрального комитета — товарищей
Меркулова, Мелихова, Шкирятова — о непристойном
поведении на спецобъекте № 110 с номером 83,
приговоренным к высшей мере наказания, 21 января
1940 года. Подшито к делу 12 марта 1940 года».
Катенька заметила каракули — кружки, ромбики,
крестики зеленым карандашом — вокруг заголовка и
выдохнула:
— Это личная копия Сталина.
— Верно, — согласился Максим.
— Как она попала к Сатинову?
— Очень просто. После смерти Сталина в 53-м
каждая
шишка
прошерстила
архивы
и
изъяла
документы, которые свидетельствовали против нее.
Обычно их сжигали. — Он внимательно изучил
документ, рассеянно взял в рот сигарету, зажег спичку,
но так и не прикурил. — Давай теперь переведем.
Высшая мера наказания — пуля в затылок. Спецобъект
№ 110 — спецтюрьма Берии, Сухановка, бывший
женский монастырь святой Екатерины в Видном, где
пытали и расстреляли Ваню и Сашеньку. Это была
настолько секретная тюрьма, что заключенные имели
лишь номера, значит, номер 83 — это…
— Сашенька, — перебила Катенька. — Это ее номер
в списке приговоренных к расстрелу.
Она наклонилась над документом и стала читать.
— Сначала допросили коменданта Голубева…
«Комиссия:
Товарищ
комендант,
вы
несли
ответственность за исполнение высшей меры
наказания над осужденными 21 января 1940 года. По
приказу Центрального комитета за приведением
приговора в исполнение должен был следить
товарищ Ираклий Сатинов. Почему вы начали
раньше и таким бесчинным, антибольшевистским
способом? Голубев: Приговор был приведен в
исполнение согласно уставу НКВД.
Комиссия: Я предупреждаю вас, товарищ Голубев,
это серьезное нарушение. Ваше поведение играет на
руку нашим врагам. Вы работаете на наших врагов?
Тогда вас самого ожидает «вышка». Голубев: Я
признаю перед Центральным комитетом, что это
была серьезная, глупейшая ошибка. У меня был день
рождения. Мы начали отмечать еще в обед, а
спиртное
помогает
приводить
приговор
в
исполнение. Коньяк, шампанское, вино, водка. К
полуночи,
когда
пришло
время
выводить
заключенных, товарищ Сатинов задерживался, а без
него мы начать не могли… Комиссия: Товарищ
Сатинов, почему вы задержались?
Сатинов: Я заболел, серьезно заболел, я доложил
о своей болезни коменданту и приехал в Сухановку,
как только смог.
Комиссия: Товарищ Сатинов, вы были знакомы с
осужденными, а именно с Александрой Цейтлиной?
Может, вас постиг нервный срыв, вызванный
буржуазной сентиментальностью?
Сатинов: Нет, слово коммуниста. Я просто
отравился. В наше неспокойное время враги народа
должны быть уничтожены».
— Понимаешь, что произошло? — спросил Максим.
— Палачи были в стельку пьяные, Сашенька, Ваня и
остальная сотня заключенных ожидали расстрела, а
Сатинов так расстроился, что сказался больным. И что
происходит?
«Голубев: Когда мы напились, то стали обсуждать
безнравственное поведение врагов женского пола, в
особенности заключенной Цейтлиной- Палицыной —
небезызвестной Сашеньки. Мы были наслышаны о
ее отвратительной сексуальной распущенности, о
том, как она использовала свои дьявольские женские
чары, чтобы соблазнять и заманивать других
предателей, а поскольку товарищ Сатинов еще не
приехал, мы, под влиянием выпитого испытывая
отвращение к ее предательству, решили начать с
нее. Мы привели ее в мою столовую и…»
Зеленой ручкой возле этого предложения Сталин
написал: « Хулиганы».
— Теперь послушаем Блохина, — сказал Максим.
«Комиссия: Товарищ майор, вам было приказано
привести
в
исполнение
приговор
над
123
заключенными, однако вы подали жалобу о поведении
коменданта».
— Блохин — лучший сталинский стрелок, — объяснил
Максим.
— Он лично расстрелял за пару ночей 11 тысяч
заключенных поляков в Хатыни. Он всегда носил
поверх формы кожаный фартук мясника и фуражку.
«Блохин: В полночь я прибыл, чтобы приступить к
своим
обязанностям
