командира

расстрельной

команды и привести в исполнение приговор над 123

осужденными. Я хочу доложить Центральному

комитету, что обнаружил коменданта и его

товарищей абсолютно пьяными в присутствии

заключенной Цейтлиной, с которой они обращались

в манере, не подобающей советским офицерам и

противоречащей чекистской морали. Она уже была

частично

раздета.

Я

выразил

решительное

несогласие, предложил лично привести приговор в

исполнение, но меня выставили за дверь. Я

попытался дозвониться товарищу Сатинову. Когда

он приехал, я все доложил ему. Эти пьяные

беспардонные

негодяи

насмехались

над

моим

профессионализмом

и

мастерством

в

этом

деликатном деле. Они заключали пари и кричали».

Зеленым подчеркнуто «пари». « Где- то в 00.33 они

вывели заключенную Цейтлину во двор возле

служебных гаражей, хорошо освещенный фонарями.

Температура на улице была приблизительно 40°

мороза.

Голубев: Когда она вышла во двор, мы привели

приговор военного трибунала в исполнение, но в

пьяном угаре, из- за непростительной задержки

товарища Сатинова… мы привели его в такой

недопустимой,

легкомысленной

и

развратной

манере. Да, я признаю, нам была интересна эта

агент- соблазнительница как женщина».

Катенька похолодела.

— Господи,

—

прошептала

она.

—

Они

ее

изнасиловали?

— Нет, если бы изнасиловали, так бы и сказали, —

ответил Максим. — Но их явно заворожила ее

красота,

ее

репутация

соблазнительницы.

Они

слышали о записи утех Сашеньки и Бени.

«Сатинов: Я приехал в 3.06 и заметил во дворе нечто

необычное, там, где водитель припарковал мою

машину. Я раньше говорил Центральному комитету,

что моя задержка частично была вызвана этим

безобразием.

Комендант Голубев был пьян

и

попытался утаить то, что совершил. Я выслушал

майора Блохина и сверился со списком приговоренных

к

расстрелу.

Я

заметил,

что

отсутствует

заключенная Цейтлина, и приказал коменданту

отвести меня к ней. После этого приказал

коменданту Голубеву и майору Блохину начинать.

Заключенных

приводили

в

камеру,

специально

оборудованную для этих целей. Я, от лица ЦК,

засвидетельствовал расстрел 122 заключенных. Будучи

преданным партии коммунистом, я обрадовался

ликвидации этих врагов народа, предателей и

негодяев.

Голубев: Мы попрали высокие моральные принципы

Коммунистической партии, но я душой и сердцем

предан делу партии и лично товарищу Сталину. Я

готов к суровому наказанию, вверяю свою судьбу в

руки ЦК. Около трех, наконец, приехал товарищ

Сатинов. Он повел себя неподобающим образом,

проявив буржуазную сентиментальность…»

Сталин красным карандашом обвел это обвинение и

написал:

« Сатинов сочувствие???»

— Что же произошло? Что увидел Сатинов? —

спросила Катенька — казалось, это было жизненно

важно для нее.

«Сатинов:

Она

была

полностью…

раздета.

Комендант

Голубев

проявил

извращенный

инфантилизм и порочное мещанство, как я уже

лично доложил товарищу Сталину. Признаюсь,

разговаривая с Голубевым, я дважды его ударил, он

упал на землю. Это говорил во мне разъяренный

коммунист, а не буржуазная сентиментальность».

Максим присвистнул.

— Значит, то, что произошло с Сашенькой, заставило

Сатинова, этого железного человека беспощадного

поколения, потерять над собой контроль. Очень

нетипично — подобная выходка на глазах у чекистов

могла бы означать смертный приговор без суда и

следствия.

— Но что он увидел? — Катенька поняла, что почти

кричит.

— Подожди… — Максим продолжал читать. — Вот.

Он указал на самый конец документа. В лабиринте

зеленых каракулей Сталин написал: « Брандспойт».

— Брандспойт? Я ослышалась? Максим покачал

головой.

— Не думаю. Я слышал о подобном во Владимирской

тюрьме в 1937 году. Думаю, они привязали Сашеньку к

столбу и облили из брандспойта. Стояла необычайно

холодная ночь. Они заключали пари, сколько времени

пройдет… прежде чем она заледенеет. Как статуя.

Оба долго молчали. Вокруг в лесу слышался щебет

жаворонков и зябликов, пчелы кружились вокруг

цветущих

вишен,

а

сирень

просунула

между

серебристыми березками свои белые и сиреневые

грозди. Оплакивая свою бабушку, которую она никогда

не знала, Катя думала о том, чего натерпелась

Сашенька той длинной страшной зимней ночью 1940

года. Потом Максим обнял Катеньку.

— Что мы здесь делаем? — наконец спросила она,

выскальзывая из его объятий. Я еще поискал и кое-что

нашел. Записи о погребении Сашеньки, Вани, даже

дяди Менделя. После расстрела их кремировали, прах

похоронили на одной из дач НКВД, в березовой

роще, недалеко от Москвы. Позже, по приказу НКВД о

массовых захоронениях, на могилах высаживали

клубнику и черную смородину. Посмотри, вон на

дереве табличка. Прочти.

«Здесь погребены останки невинно убиенных

жертв политических репрессий.

Да будет земля им пухом!»

— Она здесь, да? — спросила Катенька, становясь

поближе к Максиму. Он снова обнял ее, на этот раз она

не возражала.

— Не только Сашенька, они все, — ответил он. — Они

все, вместе.

28

Вечерело — этот розовый зернистый летний закат,

казалось, подсвечивал Москву снизу, а не освещал

сверху. Максим привел Катеньку в особняк Гетманов.

Она стояла на лестнице и махала ему на прощание.

Охрана пропустила девушку внутрь. В доме царила

необычная тишина, Розу она нашла на кухне.

— Ты должна выпить чаю с медовиком, — заявила

Роза, едва взглянув на девушку. Катенька поняла, что у

нее заплаканное лицо и красные глаза. — Садись.

Катенька наблюдала, как Роза делает чай, добавляет

в него мед и две чайных ложечки коньяка в каждую

чашку. Похоже, ее тетя не очень-то скучала.

— Вот, — велела Роза, — выпей. Нам обеим нужно

взбодриться. Не волнуйся об отце. Я чувствую, что

тороплю его. Знаешь, у меня до сих пор перед глазами

стоит тот крепыш со своим любимым кроликом. Я

думала о нем всю жизнь, так стремилась его найти

— но, разумеется, мы уже чужие люди. Скажешь, как

мне поступить?

— Да, конечно, — заверила Катенька, продолжая

дрожать от того, что узнала вместе с Максимом: перед

глазами так и стояла мертвая Сашенька. Внезапно ей

захотелось

поделиться