знала, что большинство олигархов — евреи), что она

чувствовала себя рядом с ними жалкой провинциалкой.

Но тут, когда ее настроение снова упало, Роза подала ей

тарелку.

— Попробуйте медовик. Вы такая худенькая, мы

должны вас откормить. Скажите, дорогая, как прошел

полет? Вам понравился отель?

— Боже, прекрасно, — ответила Катенька. — Я

раньше никогда не летала, а отель просто великолепен.

Этот завтрак, пушистые полотенца…

Катенька осеклась и вспыхнула, вновь почувствовав

себя провинциалкой.

Роза наклонилась вперед и коснулась ее руки.

— Я так рада, — сказала она с тем же одесским

акцентом, что и у Паши. Она была одета с неброской

элегантностью; Катенька с восхищением рассматривала

ее шелковый шарф. Ее некогда белокурые, а теперь

седые волосы были завиты на манер кинодив

пятидесятых. На ней были блузка из кремового шелка,

непритязательная

плиссированная

юбка,

а

из

драгоценностей — только лишь обручальное кольцо и

брошь в виде бабочки, украшавшая кашемировый

кардиган. Но более всего на Катеньку произвело

впечатление ее некогда красивое — нет, до сих пор

очень красивое — лицо, бледная кожа, теплые голубые

глаза самого необычного оттенка, какой ей только

доводилось встречать.

Паша закончил разговор, но почти тут же зазвонил

большой телефон на столе. Он нажал кнопку и начал по-

русски вести беседу о художественном аукционе.

— Мама, начинайте без меня, — произнес он, вновь

прикрывая трубку ладонью. Теперь Катенька могла

сосредоточить все внимание на этой незнакомке,

немолодой, но почему-то очень симпатичной ей

женщине, у которой — Катенька вдруг это поняла —

было все, только счастья не было.

—

Я так рада, что вы приехали, — сказала Роза. —

Мы хотим провести историческое исследование,

поэтому я обратилась к академику Белякову.

— Вы специалист по восемнадцатому веку? —

серьезно спросила Катенька, доставая из рюкзака

записную книжку.

— Нет, конечно же! — вмешался Павел, опуская

трубку телефона. — Я начинал в Одессе с продажи

билетов на концерт — с того момента размах

увеличился. Сначала торговал

металлами, потом

машинами,

потом нефтью и никелем,

но о

восемнадцатом веке я не знаю ничего. Мама тоже…

— Паша, не будь таким напыщенным индюком, —

сказала Роза. — Катенька, нам нужен лучший историк

—

профессор

порекомендовал

вас.

Вам

же

доводилось проводить исследования? Вы работали в

архивах?

— Да,

в

государственном

архиве,

над

законодательными инициативами Екатерины Второй, а

недавно над своей диссертацией

«Влияние на местные органы власти и управления указа

Екатерины Второй от 1775 года…»

— Отлично, — воскликнула Роза, — потому что мы

хотим,

чтобы

вы

провели

генеалогическое

исследование.

— Хотим раскопать историю нашей семьи, — добавил

Павел.

— Выяснить происхождение вашей семьи начиная с

восемнадцатого века?

— Нет, дорогая, — ответила Роза, — только с

двадцатого. Мы хорошо заплатим. Пятьсот долларов в

месяц вас устроит?

У Катеньки по спине пробежал холодок. Она

расправила плечи.

— Нет-нет, не стоит. — Предложенная сумма

вызвала тревогу, это было больше чем слишком много,

а значит, что-то было нечисто. Что бы сказал ее отец?

Что касается Клопа, то он относился к этим олигархам

как к антихристам. — Думаю, эта работа не для меня.

Я специалист только по восемнадцатому веку.

— Другими словами, вы отказываетесь от этой

работы? — Павел посмотрел на мать, взял чашку чая.

— Паша! — одернула сына Роза. — Не дави на нее.

Она вправе задавать вопросы.

Она повернулась к Катеньке.

— Это ваша первая работа, не так ли?

Первая работа, первая поездка за границу, первый

олигарх, первый дворец — все первое. Катенька

кивнула.

— Слушайте, — сказал Павел. — Вы работали с

одними архивами, почему бы не поработать с

другими? Какая разница? Екатерининские архивы,

сталинские архивы…

Катенька напряглась. Сталинская эпоха! Еще один

тревожный звоночек! Вот в эту эпоху заглядывать

никак не следовало! «Никогда не спрашивай у людей,

чем занимались их деды», — как-то сказал ей отец.

«Почему?» — «Потому что одни деды доносили на

других!» Однако ее многоуважаемый руководитель,

академик Беляков, бросил же ее в этот серпентарий.

Она преодолела немалый путь — как ей теперь

уезжать?

Она

глубоко

вздохнула,

чувствуя

полнейшую неуверенность.

— Я не могу этим заняться. Я не знаю этот период и

не хочу ввязываться в то, что имеет отношение к партии

и органам безопасности, — ответила она с горящими

щеками. — Я плохо знаю Москву и не могу принять этот

непомерный гонорар. Вы обратились не к тому

человеку. Я чувствую свою вину, потому что вы оплатили

мне перелет и отель, но обещаю, я возмещу все

расходы…

— Вот те на! — Павел со стуком поставил чашку на

стол, чай пролился. Хозяин пробормотал что-то вроде:

«Провинциалка с советским менталитетом».

Катеньку шокировала его вспышка, она уже хотела

встать и откланяться, когда одновременно зазвонили

оба телефона: мобильный и стационарный.

— Павел, поговори у себя в кабинете, — тут же

велела Роза,

— или я выброшу твои телефоны в окно.

Когда он ушел, она взяла Катенькины руки в свои

ладони.

— Прошу прошения. Теперь мы можем побеседовать.

— Она замолчала и испытующе посмотрела на Катеньку.

— Пожалуйста, поймите, дело не в простом тщеславии

или любопытстве. И дело не в Пашиных деньгах. Дело

во мне.

— Но мистер Гетман прав, — сказала Катенька. — Я

не могу этого сделать. Я ничего не знаю о двадцатом

веке.

— Выслушайте меня, и если все же решите уехать, я

пойму. В любом случае, я хочу, чтобы вы посмотрели

Лондон перед тем, как улетите домой. Но если бы вы

могли нам помочь… — Ее глубокие голубые глаза

затуманились. — Катенька, я выросла с пустотой в

душе, я никогда не могла об этом ни с кем поговорить,

я даже не позволяла себе об этом думать. Я знаю, что

не одинока. В России много таких, как я, — людей,

которые ничего не знают о своих родителях. Мы

ничем не отличаемся от остальных, мы вступаем в

брак, рожаем детей, стареем, но я никогда не смогу

быть спокойной, я ношу это чувство в себе. Вероятно,

именно поэтому я воспитала Пашу таким уверенным в

себе экстравертом — я не хочу, чтобы он прожил жизнь

так, как я.

Она

нахмурилась

и

засмеялась

—

Катеньке

показалось, что зазвенели колокольчики.

— Я никогда не говорила об этом со своим

покойным мужем и даже с Пашей. Но недавно Паша

захотел сделать мне подарок. Я призналась, что мое

единственное желание — узнать, кто мои родители. Он

ответил: «Мама, коммунистов больше нет, КГБ кануло в

Лету, я заплачу любые деньги, чтобы тебе угодить».

Поэтому вы здесь.

— Вы… сирота? — спросила Катенька. Она не

представляла себе, каково это — быть сиротой.

— Даже не знаю, — ответила Роза. — Где мои

родители? Кто они? Я не знаю, кто я. Никогда не знала.

Относитесь к этой работе как хотите — как к вызову,

историческому проекту, подработке на время каникул

или просто как к доброму делу. Это мой последний