привыкла,

но

после

возвращения

домой

из

университета она стала относиться к этим традициям

как-то отчужденно.

— Кошмар! Думаешь, ты в коровнике? — сказала

Катенька. — Да что я говорю? Коровы и те ведут себя

приличнее! Давай, Клоп, шевелись! Завтрак уже на

столе! Я скоро уезжаю!

— И что? Зачем мне торопиться? У меня свои

традиции! — усмехнулся он.

— Да, и своими традициями ты дорожишь как никто

другой! А провожать меня ты не собираешься?

— С какого перепугу? Скатертью дорога! —

Очередная ухмылка. — Послушай, Катенька! Я по радио

слышал о новом убийстве! В Киеве орудует серийный

убийца, который ест своих жертв, — мозги, печень,

можешь представить?

Катенька, покачав головой, вернулась в гостиную.

Клоп жил в своем собственном мире. Теперь, когда

сменился строй, он грустил по Советскому Союзу.

Встречаясь со старыми друзьями, он громогласно честил

«новых русских»: черные, жиды, бюрократы чертовы!

Ничто не сравнится с негодованием крестьян в

маленьких деревушках, подумала Катенька.

Однако крушение коммунизма привело, в числе

прочего, и к совершенно неожиданным последствиям:

по России прокатилась волна зверских серийных

убийств, имели место даже случаи людоедства. Кроме

моциона у Клопа было еще одно хобби — он жил

историями об убийствах. Катенька вздохнула и

вернулась на кухню, чтобы в последний раз — перед

Лондоном — позавтракать дома.

2

Когда Катенькины родные пошли провожать ее на

вокзал, они нарядились как на праздник.

Стоял изумительный день, воздух был бодрящим и

удивительно прозрачным. Хорошо в такой день

начинать новое дело! Почерневшая корка снега еще

покрывала

поля,

луга

и

единственную

асфальтированную улицу станицы — улицу Суворова

(которая до прошлого года была улицей Ленина) с ее

унылыми

приземистыми

домами,

единственным

украшением которых были разноцветные ставни — у

кого красные, у кого голубые. В России весна — лучшее

и самое любимое время года. Катенька ощущала, как

под грязным покровом прошлогоднего снега начинает

бурлить вода. Остатки льда таяли на глазах, свежие

ручьи клокотали, пенились, то сливаясь друг с

дружкой, то снова разделяясь на рукава. А из-под

побежденной снежной корки уже пробивались первые

подснежники, стволы деревьев начинали источать сок,

жаворонки и синички, приветствуя весну, наполняли

воздух радостными трелями.

На Катеньке была кроличья шубка и белые сапожки,

джинсовая турецкая мини-юбка и алый свитер, ее

любимый, украшенный стеклярусом. Ее отец, в

фетровом пальто поверх медицинского халата, нес ее

единственную сумку к их белой «Волге». Автомобиль

был старым и ржавым, но его просторный салон и

добротность напоминали о том хорошем, что было в

СССР. «Волга» доктора была предвестником важных

событий в домах, к которым она подъезжала: там

ожидался визит либо аиста, либо старухи с косой. Клоп,

в потертом засаленном коричневом костюме, красной

рубахе, застегнутой на все пуговицы, но без галстука, с

медалями на груди (за Сталинград, Курск, Берлин),

сел с Бабой и Татьяной в машину. Катенька,

семейный

талисман,

станичная

героиня,

села

впереди.

Жители

станицы

вышли

на

улицу,

чтобы

попрощаться с ней, когда «Волга» проезжала по

бывшей улице Ленина мимо построенного еще в

семидесятые

годы

панельного

дома.

Катенька

помахала розовощеким женщинам в белых халатах из

магазина «Мясо—Молоко»; завитым машинисткам из

сельсовета, самому председателю, который походил на

южноамериканского эстрадного певца в своем белом

костюме и с пышной прической. Бесо и другие ингуши

из магазина «Овощи» забросили в окошко «Волги»

пакет со свежими помидорами. А казак Стенька,

покрытый татуировками качок и хвастун из ночного

клуба «Вегас-Калифорния», в кожаной куртке и

«вареных»

джинсах,

расщедрился

на

банку

мексиканского пива и флакончик духов «Почему бы и

нет?» греческого производства. Хозяин маленького

киоска

по

имени

Гайдар,

глава

смуглого

азербайджанского семейства в барашковых папахах,

бросил в машину батончик «Твикс». Катенька тут же

отдала подарок отцу, который в течение дня

испытывал непреодолимую потребность в сладком и

с

волчьим

аппетитом

поглощал

шоколадные

батончики. Но где же Андрей?

Вот он, улыбается своей ласковой, нежной улыбкой.

Его манящие глаза, как она решила, просто созданы

для долгих прощаний при отъезде. Одетый в обычные

темно-синие джинсы, он ожидал на ступеньках

небольшого вокзала. Как и ее отец, Андрей не хотел,

чтобы она ехала в Лондон, и прошлой ночью умолял ее

подождать до конца весны, когда они смогут поехать в

отпуск и позагорать в Крыму.

Его поцелуи и доводы почти убедили Катеньку, пока

она игриво не осадила его: «Андрюша, не так быстро. Я

подумаю». Он надулся, она его утешала, думая о том,

как же ей нравятся его зеленые глаза, — но разве их

можно сравнить с Лондоном, Москвой, кандидатской,

за которую она принялась, ее командировкой как

историка? Она хотела стать писателем-историком

России времен Екатерины; она мечтала, что будет

жить в Москве, издавать солидные книги и,

возможно, когда-нибудь ее изберут в Академию наук…

Андрей, как и отец, вызвался донести ее небольшой

багаж. В конце концов после небольшой перепалки

порешили на том, что каждый возьмется за одну ручку

и так они донесут сумку до поезда. Все вошли в вагон,

затем в купе. Доктор Винский обнял Катеньку и

поцеловал лоб, на глаза ему навернулись слезы.

Андрей прошептал: «Я тебя люблю».

Катенька стояла у открытого окна, посылая родным

и жениху воздушные поцелуи. Потом лязгнули

колеса, поезд дернулся и, пронзительно засвистев, с

грохотом умчался вдаль, на север, к сердцу России.

* * *

Поезда

на

полустанках

вечно

напоминают

о

прошедших днях и утраченных друзьях. Мгновение все

молчали, Татьяна промокнула глаза носовым платком:

ее

беспокоила

Катенькина

работа

—

какое

исследование она будет проводить? Как она справится

одна? Зачем ей нужно было уезжать? Женщина обняла

Андрея.

Баба,

живой

пример

того,

как

сочетается

коммунистическая догма с крестьянским суеверием,

перекрестилась. Клоп лишь однажды уезжал из

Безнадежной — в июне 1941-го, когда его призвали в

Красную армию, и лишь один раз возвращался — в

мае 1945-го… Но тогда поезд со шлейфом белого пара

унес его в Москву, а оттуда он дошел до самого

Берлина. Лучшее и самое страшное время его жизни,

говорил он жене: убитые друзья, новые друзья, «За

Родину! За Сталина!» Сталин — вот это был человек!

Доктор Винский продолжал стоять на платформе,

хотя все уже ушли. Было 10 часов утра, но в его

приемной в поликлинике на улице Ленина, между

бывшим райкомом партии и магазином

«Молоко», уже толпились пенсионеры с весенней

простудой и тающими сбережениями.

Он

закурил

сигарету

и