нуту она любила его так сильно, что ни о чем не

жалела. Ей казаось, что она просто выдумала свое

рождение и детство в Англии. Вся ее жизнь была в

России, рядом с Цейтлиными. Ее собственная семья

уже много лет не получала от нее даже весточки.

Вероятно, они думают, что она умерла, — и

англичанка Одри Льюис была мертва.

Она больше тридцати лет любила Самуила, вместе

они прожили двадцать; его семья стала ее семьей. Она

похоронила и молча оплакивала его.

Лала никогда не винила Самуила в том, что он

оставил ее в России, — вместе они были счастливы.

И какое счастье, что ее саму не арестовали и она

продолжала работать в кафе, живая и здоровая, не

теряя надежды на то, что он вернется! И вот он

вернулся, ее Самуил, живой, вернулся из лагерей, из

царства мертвых. Она целовала его глаза и руки,

вдыхала его мужской, с примесью дыма, запах. Он

почти не изменился.

Он открыл глаза, как будто все еще не веря, что он

здесь, улыбнулся и снова провалился в сон.

Лала погладила его по щеке. Как и когда она

расскажет ему о героизме его дочери, о том, что

произошло на вокзале несколько недель назад, о том,

как они с Сашенькой спасли Снегурочку и Карло?

Часть третья

Кавказ, Лондон, Москва,

1994

1

-До поезда осталось три часа двенадцать минут и

восемнадцать

секунд,

—

прокричала

Катенька

Винская, вбегая в спальню родителей в розовой

ночной рубашке. Она чуть не поскользнулась на

задравшемся желтом ковре и кинулась открывать

коричневые, в потеках, шторы. Она бросила на себя

взгляд в зеркало и увидела, что улыбается; позади

нее в комнате царил полный беспорядок, повсюду

были разбросаны вещи, саквояж собран наполовину.

Поднималась заря над домом с верандой, стоявшем

на главной улице Безнадежной, станицы на Северном

Кавказе, достаточно отдаленной, чтобы местные

называли ее «медвежьим углом».

Но родителей в спальне Катенька не обнаружила.

— Папочка! Мамочка! Вы где? — позвала она.

Потом увидела доктора с женой, уже полностью

одетых, в открытой кухне-столовой. Она знала, что ее

отец успокаивает маму: с дочерью во время этого

путешествия ничего не произойдет, они вовремя

поспеют на вокзал, билеты на поезд забронированы,

поезд не опоздает, она сядет в аэропорту

Шереметьево на самолет

«Аэрофлота» и благополучно долетит до лондонского

аэропорта Хитроу. А мама успокаивала папу, что

Катенька

взяла

достаточно

еды,

чтобы

не

проголодаться

во

время

путешествия,

одежду,

подходящую для лондонского климата: говорят, там

никогда не прекращается дождь и не рассеивается

туман. Как показалось Катеньке, они волновались

больше, чем она сама.

Катенька знала, что родители сходят с ума от

беспокойства, потому что она согласилась на эту

загадочную работу в Лондоне. Они так гордились

Катенькой, получившей «отлично» на госэкзамене по

истории в Московском университете, но когда ее

преподаватель

академик

Беляков

показал

ей

объявление в газете гуманитарных факультетов, отец

умолял ее отказаться. Что за люди живут в Лондоне —

они что, настолько богаты, что могут нанять себе

личного историка? Но Катенька была не в силах

устоять. Исследовать семейную историю, проследить

забытое

прошлое…

Она

представляла

себе

образованного молодого графа Воронцова или князя

Голицына, который живет в ветхом лондонском

особняке, где полно старинных самоваров, икон и

семейных портретов, и который хочет узнать, что стало с

его семьей, дворцами, произведениями искусства,

относящимися к восемнадцатому столетию, периоду ее

специализации, — она мечтала родиться в это время,

время изысканности и благородства… Раньше она

никогда за границей не бывала, хотя почти пять лет

провела в университетском общежитии в далекой

Москве. Нет, такую возможность нельзя было упускать:

молодым

историкам,

специализирующимся

на

восемнадцатом веке, не

часто выпадает

шанс

заработать столь необходимые доллары и поехать в

Лондон.

Катенька видела, как доктор Валентин Винский курит

сигарету и мерит шагами комнату, а ее мама Татьяна

— милое легкое создание с выкрашенными в ярко-

красный цвет волосами — хлопочет на кухне. Ей

помогала свекровь, которую все называли бабушкой

или Бабой. В кухонном чаду Баба — низенькая

широкоплечая крестьянка в цветастом платье, красном

платке, в каких-то старых носках, закрепленных под

коленом резинками, — двигалась словно динозавр в

тумане первобытных времен.

От кастрюль с супом и разнообразными гарнирами

поднимался такой ароматный густой пар, что обеих

женщин было едва видно. Казалось, этот аппетитный

пар пропитал собою все стены, как в миллионах

других советских домов.

— Вот вы где! — воскликнула Катенька, врываясь в

комнату. — Вы давно встали?

— Я глаз не сомкнул! — ответил отец. Он был

высокий, смуглый с зелено-карими глазами. Хотя его

седые волосы поредели и он вечно уставал, Катеньке

он казался похожим на одного из самых красивых

киноартистов сороковых годов. — Все собрала?

— Не спеши, папочка!

— Нужно поторопиться….

— Ой, папочка! — Отец и дочь обнялись, у обоих в

глазах

стояли

слезы.

Родители

всегда

были

сентиментальными, а Катенька, младшая из троих

детей, была нежным и добрым по натуре «цветочком»,

баловнем семьи. Ее отец разговаривал мало. Он редко

смеялся, а когда открывал рот, говорил как-то

нечленораздельно, — но его боготворили те, чьих

детей, а то и внуков и даже правнуков он принимал.

«Я не представляю, как мне удалось воспитать

такую уверенную, наделенную даром убеждения дочь,

как ты, Катенька, — однажды сказал он ей. — Но ты

свет моей жизни! Тебе, в отличие от меня, все по

плечу». Он не ошибался — она чувствовала, что обладает

силой и уверенностью ребенка, которого холили и

лелеяли в счастливейшей из семей.

— Не волнуйся, малышка, твой завтрак поспеет

вовремя, — сказала Баба, у которой почти не осталось

зубов во рту.

— Иди разбуди Клопа, не то он пропустит твой

отъезд! —

«Клопом» называли Сергея Винского, Катенькиного деда.

Катенька

бросилась

по коридору к ванной,

миновала свою маленькую комнатку с односпальной

кроватью, торшером и тумбочкой (стандартный

советский набор), да еще со скрученным по углам,

испещренным пятнами портретом Майкла Джексона.

Она услышала, как бежит в ванной вода, и почуяла

знакомый затхлый запах старых полотенец — еще один

атрибут душного провинциального дома. Двери ванной

комнаты открылись, и ее встретил густой сладковатый

аромат дедовой браги. Клоп, невысокий, обветренный

человечек, привыкший жить в деревне, одетый в

жилетку и отчаянно пожелтевшие спереди штаны, вышел

из ванной, которая была завешана бельем так, что

напоминала цыганскую кибитку. Уперев руки в бока и

пожевывая беззубым — если не считать редких золотых

островков — ртом, он громко пукнул и сказал:

— Слышишь, что я говорю? Доброе утро и удачи

тебе, милая девочка! — хрипло захихикал он. Так

происходило каждый день. Катенька к этому уже