— Сомневаюсь. — Ян поерзал ботинком по траве. — Виктор Ласло — герой для каждого верного сына Чехословакии. Среди нас нет такого, кто не пошел бы за ним хоть в пекло, если он позовет. Что бы ни случилось после того, как мы убьем Вешателя Гейдриха, тому и быть. Тут ничего не поделать.
— Ничего? — тихо переспросил Рик. — Ладно, разглагольствовать бесполезно. Пошли в дом.
Габчик уже лег спать, если это можно так назвать. Молодой солдат уснул прямо в одежде, с рюкзаком на плечах, заряженный автомат на коленях. Кубиш пожелал доброй ночи Рику и Ласло и отправился спать в сарай.
— Всё сомневаетесь, да? — сказал Ласло.
— Не кошерно сомневаться, когда уже дал слово, — сказал Рик. Не то настроение, чтобы выслушивать тирады Виктора Ласло. — Свою часть соглашения я выполняю.
Ласло недоверчиво покачал головой:
— Тогда в Касабланке вы говорили не так. Там вы сделали выбор. И в сущности, не один. Вы решили отдать транзитные письма нам — то есть, виноват, вы решили отдать их мне — моя жена получила бы свой документ в любом случае. Вы решили заключить со мной соглашение, когда меня арестовали. Вы решили надуть капитана Рено, посадить нас в самолет, решили застрелить майора Штрассера, когда нужно было только стоять в стороне и ничего не делать.
— Вас там не было, — возразил Рик. — Майор Штрассер решил застрелить меня первым.
Ласло улыбнулся:
— Но вы, как настоящий американский ковбой, выхватили «кольт» быстрее и, как у вас говорят, хладнокровно пришили парня.
Рик уронил руки на стол.
— Либо он, либо я.
Но Ласло побил эту карту:
— Можно было обойтись без «либо — либо». Вы могли уйти в сторону и позволить ему задержать наш самолет. И вы прекрасно могли свалить в Лондоне. Вы и сейчас еще можете уйти. Вы мне не доверяете, я знаю. Вы думаете, я фанатик.
— Вот тут вы ошибаетесь, — перебил его Рик. — Я знаю, что вы фанатик.
— Прекрасно, пусть так. — Ласло взял одну из последних оставшихся бутылок и налил себе маленький стакан пива. Рику не предложил. — Иногда кому-то надо быть фанатиком. Но моего вопроса это не снимает: что мешает вам взять и уйти?
— Поздновато, вам не кажется?
— Из-за мисс Лунд?
— Из-за всего, — отрезал Рик. — Послушайте, Ласло, мы оба взрослые люди. К чему ходить вокруг да около. Я полюбил Ильзу в Париже, не зная, что она ваша жена, и люблю ее сейчас, уже зная. Не будь ее, и меня бы тут не было. Но я тут, и вы тут, и у нас общее дело.
Ласло глубоко вздохнул.
— Мсье Блэйн, — начал он. — Я говорил вам в Лондоне, что лично убью вас, если заподозрю малейшую неверность нашему делу. Позвольте еще раз повторить это обещание. Как и вы, я — человек слова: это единственное, чего у меня не отняли фашисты. Это мой единственный капитал, и я не трачу его легко или на пустяки. — Ласло глубоко и с удовольствием затянулся сигаретой и изящно выпустил дым. — Может, я наивен, но я ожидаю такой же манеры поведения — по сути, такой же этики — и от вас. Вы дали мне слово, я его принял. Что там было у вас с миссис Ласло, пока я был hors de combat,[130] мне совершенно не важно. Однако меня весьма заботит, что произойдет в грядущем. — Ласло на миг замолчал, собираясь с мыслями. Он еще никому не говорил того, что собирался сказать сейчас. — Дело не в моем личном отношении к герру Гейдриху, — начал он. — Хотя нет, наверное, в нем. — Спокойный, уверенный в себе Виктор неожиданно показался растерянным, уязвимым, смущенным. — Мсье Блэйн, — наконец произнес он, — объяснит ли вам это мою ненависть к Рейнхарду Гейдриху, если я скажу, что он убил моего отца?
Рик вскинул голову:
— Что?
— Мой отец вырос в Вене в последние годы дуалистической монархии, и даже после того, как мы переехали в Прагу, ему часто приходилось ездить в Вену по работе. Он был социалистом и архитектором. Когда мы убьем Гейдриха, раздавим Гиммлера и наконец изничтожим самого Гитлера, мы с вами вместе с триумфом проедем по улицам Вены, и я с гордостью покажу вам здания, которые спроектировал мой отец… После февраля 1934-го, когда Дольфус[131] разгромил социалистов, в Австрии не осталось места дня людей с такими политическими убеждениями, как у моего отца. Социалистам не было места в Вене, точка. — Ласло опустил голову. — Он расстроился, но продолжил работу в Праге. Что было потом, вы знаете: через четыре года — Мюнхенский пакт, и в этот раз вместо Дольфуса и его «Фронта Фатерлянд» — Гитлер и фашисты. Мне повезло: я выбрался из Праги живым. Отец — нет. При всем его опыте он был из тех людей, которые не замечают того, что маячит прямо перед глазами. Представляете?
— Да, — сказал Рик почти про себя.
Ласло повысил голос:
— Теперь эта гадина Гейдрих — тоже своего рода архитектор — у меня в руках. Человек, который больше всех, исключая только самого Гитлера, виновен в моих несчастьях. Его надо остановить, и мы его остановим. Так что я спрашиваю снова, в последний раз: вы с нами или против нас? И теперь я спрашиваю вас не от своего имени, а от имени женщины, которую мы оба любим. От имени Ильзы.
Тот еще выбор. Рик посмотрел на Виктора:
— Уговорил.
Глава двадцать шестая
По плану Рику следовало как можно скорее встретиться с Ильзой в Праге; Рено прибудет в город через несколько часов другим маршрутом. Ласло спрячется в доме в Лидице — там он будет в безопасности, и, главное, операция не сорвется. В Праге его лицо слишком хорошо известно, чтобы он мог свободно ходить по улицам. Один телефонный звонок от одного информатора — и конец всему.
А вот Ричарда Блэйна здесь никто не знает. Последнее место, где фашисты станут искать убийцу майора Штрассера, — под носом у самого могущественного и устрашающего надсмотрщика всего рейха. Экипированный поддельными документами, где значилось, что он гражданин нейтральной Швеции, Рик мог относительно свободно перемещаться по городу. Тот факт, что выглядел он не очень-то по-шведски, роли не играл, поскольку множество шведов тоже выглядят не очень по-шведски.
Утром Рик прибыл в город и поселился в гостинице «У трши пштросув»,[132] рядом с Карловым мостом. Одна из немногих приличных гостиниц, где еще не всем заправляли фашисты. Комната ему досталась маленькая, но уютная, с видом на Карлов мост. Он настоял, чтобы был вид, хотя портье уверял, что на другой стороне номера просторнее и тише.
Ильзин адрес у него есть: дом 12 на Скоржепке, короткой улочке примерно на полпути между Вифлеемской капеллой и площадью Святого Венцесласа. Прежде чем подняться к себе в комнату, Рик сунул коридорному в карман пару банкнот.
— Я хочу послать цветы по этому адресу, прямо сейчас. Без карточки — она поймет, от кого.
Рик взъерошил парню волосы. Тот благодарно принял и Риковы деньги, и Риков плохой немецкий и поспешил выполнять поручение.
Рик вымылся; сунув голову под горячий душ, он думал о том, как гладко пока все идет. Если не считать его неизящного прибытия в эту страну с борта самолета британских ВВС. Убежище в деревне кажется и впрямь вполне безопасным, бумаги в полном порядке, и — по крайней мере, до сих пор — его присутствие в Праге не привлекло никакого ненужного внимания. Следующее испытание, он знал, предстоит завтра, когда регистрационные записи всех городских отелей проверит полиция, как того требует закон.
Может быть, фашисты не такие уж асы. Или может, они хотят, чтобы он так подумал?
Рику еще ни разу не приходилось встречать немецких гангстеров. Дома таких просто не было. Почему — какая-то загадка. В Нью-Йорке полно немцев, и поначалу на них, как и на других иммигрантах, ездили все, кому не лень. Эти люди ценили холодное пиво и домашний уют. Дважды в год они мыли окна, была в том необходимость или нет, а первого апреля высаживали цветы в ящиках за окнами. По воскресеньям они гуляли в Центральном парке. Досуг проводили кучно, фрахтовали пароходики, целыми приходами ездили вверх и вниз по Ист-Ривер. Они много работали и держались в стороне от преступного мира. Становились банкирами, коммерсантами, врачами и юристами, а иногда и политиками. Возможностей для левой наживы было навалом, но немцы их как будто не замечали. У немецких детишек можно было выманить деньги на завтрак, и папаша не выходил на улицу с палкой в руке разыскивать вора. Немцы были настолько добропорядочны, что казались ненастоящими. И все же Рик понимал, что было бы дуростью их недооценивать. Когда Америку в конце концов втянули в Первую мировую, нью-йоркские немцы толпами вербовались в армию и бодро отправлялись во Францию стрелять в своих соплеменников.