Нет, Рик не такой. Он отдается клубу, словно это его родной дом. Его острый взгляд не упускает ничего. Рик видит, кто из клиентов может заплатить, а кто нет и кого из тех, кто нет, нужно пустить все равно. Он не дает служащим красть, не дает музыкантам драться из-за женщин, не дает сердитым отцам, чьи юные дочери танцуют в кордебалете, слишком буянить, и не дает лабухам из группы касаться этих юных дочерей. Он следит, чтобы авторам песен платили и чтобы те не особенно напивались. Чтобы пианисты всегда знали, какие песни самые популярные. Время от времени он даже позволяет спеть кому-нибудь из клиентов, особенно когда за роялем этот цветной парнишка Сэм Уотерс играет «Постучи по дереву».[111] Он прячет шпалер в кармане брюк или смокинга, гладкого, как шелк, так что никто и не догадывается, даже копы, которые приходят к нему выпить и поглазеть.
С того дня, как Солли поставил сюда Рика, клуб «Тутси-вутси» стал самым прибыльным из его заведений. Рик нутром чуял, где и как достать лучшее пиво, а его отлаженная система поставок продукции из французского департамента Сен-Пьер, острова у побережья Канады, быстро стала лучшей из всех. Он использовал любые возможности и тянул свои грузовики через любую щель. Например, закон особо оговаривает, что под запрет не подпадает храмовое вино, и Рик развернул прибыльную торговлю равно с церквями и синагогами, которые давали прикрытие для его закупок тонких французских вин и получали щедрые откаты с прибыли на благотворительность. Идея пришла Рику в голову однажды на Гранд-стрит, где он увидел хвост из ирландцев перед дверями кошерного винного магазина и вдруг понял, как привлекателен стал иудаизм для полчищ записных антисемитов.
Настолько же хорошо развит был у Рика и музыкальный вкус. До открытия «Тутси-вутси» лучший в городе джаз был у Диона О'Ханлона в «Долгоносике» в нескольких кварталах дальше по улице, но клиенты Рика не могли пить второсортные напитки или слушать третьеразрядную музыку. Он упорно обхаживал лучших композиторов и музыкантов, нанял штатным автором Германа Хапфелда,[112] из чикагского клуба, принадлежащего клану Капоне, привез дирижера Джимми Лансфорда.[113] Однако, по общему мнению, его главной находкой был страйдовый пианист Сэм Уотерс с Купер-стрит, что к северу от железной дороги в Седалии, штат Миссури. Мальчишкой Сэм был знаком со Скоттом Джоплином[114] и, главное, учился у него. Слух Сэма уже стал легендой, а его умение снять любую тему и тут же сыграть обеспечило ему кучу поклонников.
Некоторые в банде косо поглядывали на дружбу Рика с Сэмом. Жаловались Солли, что не годится белому парню брататься со шварцером. Иногда Рик и Сэм вместе исчезали на выходные, укатывали в Риковом «де сото» в Катскиллы на рыбалку. Тик-Так однажды заявил, что еврей не должен водиться с цветным, но Солли велел ему заткнуться и не лезть в чужие дела:
— Если бы вы все, бездельники, так же знали свое дело, как Рик знает свое, мать моя, да мы бы все были богачи, а не только я один.
Наконец, Рик всегда ладил с копами. Лично он не имел ничего против полицейских, которые в большинстве своем просто вкалывали, как и сам Рик, мечтая преуспеть. Для Рика полицейские — друзья. При надлежащем уровне финансового поощрения они помогали грузовикам с выпивкой катиться без помех (бывало, полицейские не при исполнении даже сидели в кабинах рядом с его парнями), не давали враждующим гангстерам резать друг друга и, насколько могли, отгоняли фэбээровцев. А когда не могли, предупреждали Рика, чтобы тот успел закрыть клуб «на ремонт», пока фэбээровцы не истощат отпущенные им на расходы средства и не вернутся в Вашингтон, где им и место.
Хорошая пошла жизнь. Одна только мать этого совсем не понимала. Последний раз, когда Рик с ней виделся — а тому уж несколько месяцев, — она спрашивала, откуда у него деньги, и эта одежда, и, главное, машина, и он побоялся признаться. Вообще-то он и не попытался, потому что знал, что мать знает, только им обоим проще притвориться, что это не так. Он позвонит матери вечером, а не вечером, так на днях, как только выдастся минутка. Правда, позвонит. Давно пора исполнить мицву.
— Да, Солли, — сказал Рик, прочищая горло, — тут есть одно дело, о котором я хотел поговорить. Касается Лоис.
— Ну? — сказал Солли.
Рик три месяца оттягивал этот разговор, с того самого вечера, когда повстречался у «Ректора» с О'Ханлоном. С того вечера, когда Лоис дала ему отставку. У Рика не хватало духу рассказать боссу о встрече с ирландцем и Мередитом, и он до сих пор не передал послания О'Ханлона, боясь непредсказуемого гнева Горовица, боясь открыть, что водил Лоис в гангстерский шалман, открыто нарушив запрет.
До сих пор ничего плохого не случилось. Между Солли и Дионом тянулось напряженное отчуждение, а где-то в кустах — к югу от 14-й улицы — шныряли Салуччи и Вайнберг. Может, О'Ханлон забыл? Может, миновало довольно времени и ничто не подтолкнет Солли понять очевидное. Может, убедительная способность Рика накачивать прибыль в карманы босса заставит Солли забыть обо всем остальном.
Рик соображал, как бы начать разговор, но Горовиц его опередил:
— Здорово это, про нее и того шикарного адвоката, а?
— Какого шикарного адвоката? — спросил Рик.
— Ты помалкивай пока, — велел Соломон, постучав пальцем по носу, — но она подумывает уже, может быть, замуж. И за большого человека, да! — Солли поднялся из кресла и вытянулся во все свои шестьдесят пять дюймов. — Ее папа будет гордиться! — Солли поигрывал сигарой. — Миссис Роберт Хаас Мередит — неплохо звучит, а?
— Что? — воскликнул Рик.
Соломон опять сел, необыкновенно довольный.
— Вот она, американская мечта, — сказал он. — Прямо с корабля вскарабкаться на самый верх.
Солли от удовольствия похлопал себя по животу, и вдруг пуля расщепила деревянную стену у него над головой. Если бы он только что не откинулся назад, пуля ударила бы точно между глаз.
Миг спустя вторая чиркнула по столешнице, отрикошетила от дешевой лампы и врезалась в потолок, просыпав вниз дождь штукатурки.
Два первых выстрела прозвучали почти одновременно, а к третьему Солли и Рик уже были на полу, выхватили пистолеты и открыли огонь. Рик мимоходом восхитился реакцией босса.
Ни он, ни Горовиц не заметили стрелков — которых должно быть по крайней мере двое, — и сейчас тоже не видели. Но, упав на пол, вели плотный ответный огонь. Рик успел отметить расщепленный дверной косяк и стон с другой стороны и как разлетелось оконце над дверью и взорвались светильники в коридоре.
Потом Рик увидел ногу в дверном проеме, где прежде кто-то стоял. Нога была одна и особо не двигалась. Пальба тоже прекратилась. После нападения прошло секунд пять, да и то едва ли. Пока оба они были живы.
— Проклятые ублюдочные сукины дети, — бормотал Солли, загоняя новую обойму в свой автоматический пистолет. Вмиг оказался на ногах и бросился в дверь. У Рика преимущество молодости, но за Солли ему не угнаться.
Горовиц не обратил ни малейшего внимания на ногу в дверях. Рик, выскочив за угол, обнаружил, что владелец ноги еще жив, но безоружен: Солли, пробегая мимо, отфутболил его пистолет.
— Рики, нож, живой! — прокричал Соломон, убегая вниз по лестнице. — Проклятые ублюдочные сукины дети…
Рик склонился над раненым. Одна из маслин вошла тому прямо над сердцем, и Рик ясно видел, что парень не жилец. Смуглый, с черными курчавыми волосами; наклоняясь над ним, Рик сперва не мог сообразить, итальянец это или еврей. Потом вспомнил предостережение босса о ноже.
Стилет раненого бандита так близко и так быстро мелькнул перед лицом Рика, что тот чуть не лишился носа.
Ясно, сицилиец.
Обезвреживая врага тычком в скулу, Рик услышал выстрелы внизу. Бросив жертву, кинулся к лестнице.
Соломон Горовиц сидел на нижней ступеньке. У его ног лежал второй итальянец, определенно мертвый, застреленный в левое ухо, похоже, с очень близкого расстояния. Хотел сдаться? Рик не желал знать.