Тут вклинился майор Майлз:
— Ну и превосходно, джентльмены, вы знаете, что делать. По сигналу мисс Лунд все немедленно прибывают на аэродром в Лутоне. Там вам выдадут снаряжение. Советую привести в порядок дела и побольше отдыхать. Когда начнется стрельба, вы будете рады, что позаботились о себе. — Майор положил указку. — Дело, к которому мы все приступаем сейчас, чревато многими опасностями. Не стану отрицать. Правительство Ее Величества участвует в этом не меньше любого из вас, и в высшей степени в интересах правительства обеспечить успех операции «Вешатель». Так надо, и так будет. Точка.
Если бы это было правдой, подумал Рик.
Уходя, Блэйн и Рено пожали руки всем присутствующим. Когда пришел черед обменяться рукопожатием с Ласло, на сей раз Рик протянул руку первым и несколько секунд ждал, пока ее примут.
— Удачи, — сказал Рик. — Должно быть, приятно всегда быть правым.
— Еще бы, — сказал Ласло.
Глава двадцатая
Он помнил, что обещал Ильзе, и для него это важно.
Но не настолько и не в этот час.
Ильза в Праге. Он в Лондоне. Между ними морская пучина и полбутылки «Джека Дэниэлса», пусть и ненадолго. Она не узнает. К тому же ему сейчас нужна любая помощь — чего тут морщить нос?
Рик пил прямо из бутылки — не время для церемоний. Прежде зеленый змий всегда помогал ему думать. После того, что случилось, после того, как случилось худшее, что могло случиться, выпивка по-прежнему оставалась ему другом. Уберегла его от итальянских пуль в Эфиопии, защитила от огня националистов на Эбро, когда победа казалась так близка и так быстро испарилась; выпивка вселяла мужество сражаться и дальше, до самого конца, когда разницу между победой и поражением увидела бы и бутылка, даже если не видел он сам.
Гуманист Рик. Идеалист Рик. Борец за свободу Рик — умора. Они что, не видят разницы между сражением и самоубийством? В Эфиопии он думал, умереть будет просто. Шла война: нужно только вылезти на линию огня и ждать, пока прилетит твоя пуля. Битва Селассие с Муссолини казалась безнадежной, и это вполне устраивало Рика; но эфиопы удивили всех, почти восемь месяцев сопротивляясь итальянцам. С конца ноября 1935-го, когда он объявился в Аддис-Абебе — самом отдаленном месте, которое смог придумать в спешке, — по май 1936-го, когда страну оккупировали новые римские легионы, он дрался, как умел, — не рассчитывая победить, надеясь как-нибудь не проиграть, но не особенно заботясь о том и другом, и постоянно готовый получить пулю. Покуда только оставалась возможность смахнуть пару-тройку итальяшек, особенно тех, что напоминали Салуччи. Они все напоминали ему Салуччи.
Через три месяца он оказался в Испании — как раз к началу гражданской войны. Так само вышло: видно, злая судьба следовала за ним по пятам. Испанская война кое-чему научила его. Во-первых, она научила Рика радоваться, что не при нем случилась американская Гражданская война. Практически в одночасье брат пошел войной на брата, сын на отца, и каждый убивал каждого самым кошмарным из мыслимых способов.
Рик не любил вспоминать о том, что видел в Испании. Хемингуэй написал об этом целый роман, роман о тех местах, где тщета венчалась с жестокостью, а отпрыска назвали интербригада. У Хемингуэя война выглядит героически, но что писатель знал? Рик видел, что интернационалисты были пушечным мясом, пережеванным и выплюнутым гитлеровским легионом «Кондор» и итальянскими чернорубашечниками, и ничего героического в этом не было. Опять повторялась Эфиопия, только еда получше. Рику невыносимо было видеть, как стольких хороших парней так бездумно бросают на пулеметы франкистов. Как и он, эти парни верили в борьбу против фашизма, но в отличие от него хотели умереть за свое дело. И не то чтобы он не хотел умереть; просто он старался умереть за другое — и не преуспел.
В отличие от Луиса, который вовсе не хотел умирать. Его гибель мало что значила для порядка вещей: просто исчез очередной мальчишка, который верил в лозунги и призывы, верил тем, кому нельзя было верить, и заплатил за это единственной монетой, которую имел, — собственной жизнью.
Луис Эчеверрия отправился к праотцам на реке Эбро в сентябре 1938-го, дело шло к концу, и Рик вместе с тысячами других побежденных вскоре бежал во Францию под мнимую защиту линии Мажино. Все говорили, что на Эбро произошел перелом в войне. И потому в ретроспективе Эбро выглядит эффектно — на деле было иначе. Дома эквивалент Эбро — словить пулю в затылок во время неспешной прогулки по тоннелю на Пятой авеню в новом Рокфеллер-центре или получить выстрел между глаз — напоследок видишь болото на Хакенсаке, а ты-то думал, что просто вышел за газетами и бубликом с сыром на Вторую авеню.
Луис был черноволосый красавец девятнадцати лет, чьей самой заветной мечтой было живым вернуться домой к Марите, девушке, которую он любил еще больше, чем свободу, — а это чертовски сильно. Луис показывал Рику единственный снимок Мариты, который всегда носил с собой, показывал ее письма. У Рика не хватало духу поведать Луису о вероломстве женщин — дьявол, да о вероломстве людей вообще, — потому что, в конце концов, что это могло изменить? Такие вещи юноша должен был узнать сам, на горьком опыте, если бы дожил. Бедняга Луис, с душой нараспашку и фотографией Мариты у сердца, он не дотянул и до двадцати.
— Рик, — спросил Луис, когда они ждали атаки, — ты боишься?
Он всегда задавал Рику этот вопрос перед боем. Это у них стало вроде ритуала на счастье. Луис улыбался своей смешной редкозубой улыбкой, в его волосах запутался ветер — точь-в-точь мелкий греческий бог, резвящийся на Марсовом поле.
— Нет, — честно ответил Рик.
— Почему?
— Потому что мне все равно, — ответил Рик.
Он знал, что Луису не все равно, что его слишком заботит собственное будущее, что он переживает не только за себя и Мариту, но и за всю Испанию — слишком много переживаний для одного храброго мальчишки.
Луис был рядом, когда ударили франкисты. Атака была всего лишь отвлекающим маневром, но им-то никто не потрудился об этом сказать. Главный удар пришелся куда-то в другое место. Отвлекающий, к несчастью, пришелся на их направление, что, в понимании Рика и Луиса, сделало его главным.
Националисты шли на них цепь за цепью, и Рик косил их, сколько успевал. Но что-то было не так: они гибли слишком легко. Обычно Франко воевал иначе, не жертвовал так много и так просто. Атакующие шли прямо через реку, в лоб на укрепленные позиции республиканцев. Что ж, это их беда; с каждым выстрелом Рик на шаг приближался к тому воздаянию, какое только сможет на себя навлечь.
Рик стрелял часто, как мог. Ему нравилось бывать в таких переделках, столь непохожих на нью-йоркские войны. Те велись с жестокой, чуть ли не производственной эффективностью. В Нью-Йорке победа или поражение целиком определялись тем, кто первым бьет, а бой заканчивался даже не за минуты — за секунды. Победу целиком обеспечивало планирование. В Испании же как повезет — в бою могут убить, а можно и уцелеть, и от тебя ни черта не зависит.
— Рик! — закричал Луис. — Берегись!
Рик оторвался от дымящегося пулемета, но было поздно. Кучка конных франкистов пересекла реку и скакала в обход позиций Рикова взвода. Проклятье! Он должен был это предвидеть: старый добрый удар в спину. Рик отчаянно рванулся, разворачивая пулемет. Рик еще бился с ним, когда пуля вошла Луису в лоб, чуть выше левой брови. Рик увидел рану, когда убитый еще ее не почувствовал. Рик прежде Луиса понял, что Луис мертв.
Парень умер у него на руках — глаза так и смотрели вдаль в ожидании славной победы, которая никогда не наступит.
Тихонько шепча, Рик хоронил Луиса. Он жалел, что не знает какого-нибудь католического реквиема, но, пожалуй, подойдет и кадиш. Раньше подходил.
Конечно, Рик понимал, что развязка близка. В самый разгар боев на Эбро пришло известие о Мюнхенском пакте, 29 сентября 1938 года подписанном Гитлером, Чемберленом, Даладье и Муссолини. Это известие стало ножом в сердце республиканцев. Больше не придет помощи ни из Франции, ни из России, ни из Англии, ни — раз уж на то пошло — из Соединенных Штатов. Хорошие парни остались одни: ничьи всадники не появятся на гребне холма, не прискачут на выручку. Обученная в Германии франкистская авиация долбила республиканцев в горах, солдаты Франко резали их на улицах городов. Рику как-то удалось выжить, катясь от поражения к поражению. Барселона пала 26 января, Мадрид — 28 марта. Еще через четыре дня гражданская война закончилась, но Рик уже был в Марселе, пил и недоумевал: что, кроме храбрости, требуется, чтобы убить себя?