К двадцати годам Януш остался без дома, без семьи, без денег и положения, с запятнанной репутацией отпрыска порочного отца.
Ещё в монастыре целительные способности его замечали монахи – умение отрока снимать боль облетело всё братство; а после окончания гильдии Януш стал одним из лучших, но также и одним из самых непризнанных лекарей королевства.
Его услугами пользовались обедневшие дворяне, духовенство, порой и простолюдины, прекрасно знавшие, что молодой доктор в помощи не отказывал, если не было веских на то причин. Януш не думал, что в его жизни что-то изменится, пока судьба не подарила ему две встречи, одну за другой: крайне неприятную и спасительную, укрепившую его шаткое положение.
Януш спешился, взял коня под уздцы. Заплечный мешок он закрепил у седла, и останавливался время от времени, чтобы сорвать нужные травы. В имперских лесах встречались порой лекарственные мхи, которые не росли в Валлии, и Януш не хотел упускать возможность собрать их.
Он забрёл уже достаточно далеко: мешок наполнился наполовину, а солнце начало клониться к закату. В лесу темнело быстро, и Януш заспешил обратно: как бы ни был приятен свежий воздух лиственного леса, ночевать под открытым небом не хотелось.
Решив обойти каменистый холм с другой стороны, доктор услышал журчание ручья, и конь за его спиной довольно фыркнул, чуя близость воды.
– Стой! Кто идёт?
Женский голос прозвучал так резко и так неожиданно, что Януш невольно шатнулся назад. Конь недовольно заржал, не уступая хозяйскому произволу, и доктор ткнулся спиной в теплую морду, понимая, что пути назад нет, придется спускаться к самой воде.
– Я прошу прощения… миледи? Я не знал, что тут кто-то есть. Можно мне пройти? Тропа узкая, мне не удержать коня.
– Спускайся, – разрешил голос, и Януш осторожно сошел по каменистому склону к воде.
Конь всхрапнул и едва не вырвал узду из его рук, устремившись к ручью, где уже устроил себе водопой пригарцовывающий гнедой скакун, искоса глянувший на соседа. Сидевшая на берегу женщина выглядела странно: разбросанные по камням части доспеха, меч и щит, и окровавленная серая рубашка, которую женщина полоскала в реке. Такие же серые штаны были заправлены в армированные сапоги, а на плечи был накинут плащ, который покрывал обнажённые плечи и грудь. Хуже всего выглядели волосы: короткие, волнистые, с неровными, косыми краями, они создавали впечатление, будто кто-то просто вырвал у неё клок волос, оставив вместо роскошной шевелюры воронье гнездо.
А ещё у неё были воспалённые тёмные глаза, покрасневшие и сухие; горящие почти безумным огнем, как у раненой волчицы. Она смотрела на него, не то готовясь к броску, не то выжидая… Януш тряхнул головой, приходя в себя.
– Во имя Единого! Миледи… вам нужна помощь!
Женщина окинула его цепким взглядом, отвернулась, выжимая рубашку.
– Кто ты? – резко, неприязненно бросила она, не реагируя на его слова.
Януш осторожно приблизился, присел на корточки, касаясь рукой земли.
– Я лекарь, – сказал он. – И я могу помочь.
Она вскинула глаза, меряя его взглядом – долгим, невыносимо тяжёлым. Януш несмело улыбнулся, пытаясь разрушить эту непробиваемую стену отчуждения, и руки её, державшие мокрую рубашку, дрогнули.
– В самом деле? Можешь?
Януш кивнул, придвинулся ближе.
– Если вы позволите.
Марион усмехнулась, разглядывая молодого мужчину, перебросила мокрую рубашку через плечо. Этим честным, понимающим зелёным глазам и светлой, спокойной и теплой, как весеннее солнце, улыбке хотелось верить. И тембр его голоса – мягкий, ненавязчивый…
Должно быть, сработала привычка – молодому доктору не раз приходилось утешать, успокаивать, уговаривать буйных больных, отказывающихся от доброй помощи.
Она медленно кивнула.
Януш придвинулся ближе, безошибочно потянувшись к прикрытому плащом левому плечу. Отражение чужой боли, так явственно, так остро, он ощутил, едва приблизившись к ней. Ему не нужно было видеть рану, чтобы знать, где болит.
– Я сниму боль, – негромко объяснил он, положив ладонь ей на плечо. – Во имя Единого…
Марион хмыкнула ещё раз, с удивлением рассматривая незнакомца. Нечасто встречались среди лекарей те, кто веровал в Единого Бога. И тем более не встречались среди них те, от прикосновения горячих ладоней которых становилось так невыносимо жарко, так невероятно легко… и свободно…
Боль утихла, перестав терзать измученное тело, и Марион облегчённо выдохнула, на миг прикрывая глаза. Левое плечо, то самое, на которое обрушился двуручник герцога, пострадало не только от самого удара, но и от прогнувшейся, не выдержавшей удара брони, вонзившейся в кожу. Это оказалось сущей пыткой – снимать левый наруч, наплечник, вытаскивать кусок металла из открытой раны…
– Теперь надо промыть рану и наложить повязку, – Януш отнял ладони от её плеча и вопросительно посмотрел на воительницу. – Мне нужно осмотреть вас.
Марион развязала тесьму плаща, позволяя тому упасть на землю.
– Глубокая… – лекарь покачал головой, поворачивая её руку так, чтобы рассмотреть рану. – Промойте плечо, миледи, я принесу травы. Они помогут снять воспаление.
Он спустился к воде, где, удовлетворённо фыркая от долгожданного водопоя, стоял его конь, снял заплечный мешок, на ходу доставая нужные травы, сполоснул в воде. Женщина забрела в воду по колено, чтобы удобнее было промыть плечо, и он не стал тратить времени попусту, принявшись собирать хворост. Вечерело очень быстро, тьма в лесу падала всегда неожиданно, а ему нужен был свет.
– Как зовут тебя, лекарь?
Она казалась сейчас уже совсем спокойной: боль оставила её, проясняя освободившийся от терзаний разум; лицо, умытое, освежённое, вопреки первому впечатлению, оказалось приятным, и приглаженные влажные волосы уже не были похожи на воронье гнездо.
– Януш, миледи.
Он достал из сумки чистые тряпицы, которые брал с собой на случай, если придется укутывать свежесобранные травы, перочинным ножом разрезал их на несколько длинных полос.
Женщина опустилась рядом с собранным хворостом, принялась разводить костер, искоса наблюдая за его приготовлениями. Некоторое время они молчали, пока пламя набирало силу, затем Януш придвинулся к костру.
– Сядьте ближе к огню, миледи, – попросил он.
Над костром вновь повисло молчание: Януш был занят наложением повязки, женщина изучала его, без всякого смущения разглядывая одухотворённое лицо, руки, работающие быстро и умело, внимательные глаза.
– Боль, – вдруг сказал лекарь, оставляя перебинтованное плечо. – У вас болит… Вы позволите?
Марион помедлила: удар, пришедшийся по спине, не особо тревожил её, когда острая боль в плече затмевала всё остальное, но ощущался сейчас, под тугой повязкой, стягивавшей грудь и спину.
Этот незнакомый юноша сделал уже достаточно, чтобы доказать свой лекарский талант, ему хотелось верить. Она повернулась к нему спиной, медленно распуская поддерживающие грудь бинты, привычно потянулась к волосам, чтобы перекинуть их через плечо и скрыть наготу, но тотчас отдёрнула руку, ощутив под пальцами неприятную пустоту.
– Вот так, – чуть провернув её к свету, проговорил лекарь, – во имя Единого…
Знакомое тепло от прикосновения неожиданно горячих ладоней разлилось по телу, успокаивая глухую боль в ушибленной спине. Януш провёл руками по обнажённой коже несколько раз, тряхнул кистями, снова коснулся опухоли пальцами.
– Здесь ушиб, – негромко проговорил он, – не слишком большой… Холод прикладывать не советую, миледи, можно застудить спину. Не тревожьте рану несколько дней, и это пройдет. Если… будет лучше, если вы… не станете бинтовать грудь. Хотя бы сутки.
Руки сами соскользнули со спины, и Януш отвернулся, позволяя незнакомке накинуть плащ. В свете костра кожа её отливала почти бронзовым светом, и молодой доктор с запоздалым удивлением понял, что женщина привлекает его – так, как не должна привлекать требующая лекарского ухода и заботы больная.
