Литмир - Электронная Библиотека
A
A

За час до наступления нового дня генерал Круэл, который дольше всех не хотел присоединяться к заговорщикам, наконец сдался. Если бы он медлил и далее, его могли бы арестовать собственные офицеры.

Если бы Гуларт знал, что правительство США сталкивалось с серьезными внутренними проблемами, если бы он понял, что существует глубокая пропасть между публичными заявлениями Кеннеди или Джовсона в поддержку социальных реформ и отчаянно сопротивлявшимися этим реформам американскими промышленниками, разведслужбами, Пентагоном и полицейскими советниками, он мог бы предположить, что американский президент руководствовался более серьезными побуждениями. Однако в ночь на 1 апреля Гуларт понял, что все обстоит иначе.

Пропасть между публичными заявлениями Вашингтона и его практическими действиями уже давно приводила латиноамериканских политиков в полное замешательство. Ромуло Бетанкур в Венесуэле как-то попытался убедить Че Гевару, что у Соединенных Штатов — два лица. Одно выражает репрессивные и империалистические устремления, а другое — дружеское расположение и преданность социальной справедливости. «Нет, — сказал тогда Че Гевара, — у Америки лишь одно лицо — репрессивное».

1 апреля, когда о перевороте уже знали все, Гордон вдруг забеспокоился, надежно ли защищено посольство. Оно находилось в каких-нибудь двух кварталах от большой площади перед оперным театром, поэтому его полная безопасность вряд ли была возможна вообще. Рассказывали, что, когда Куадрос подал в отставку, возмущенная толпа вдребезги разбила камнями с десяток окон посольства (огромные дымчатые стекла были весьма соблазнительной мишенью). Все окна теперь всегда были закрыты, и, поскольку с трех сторон посольство окружали такие же высокие дома, Гордон приказал еще и зашторить их, опасаясь огня снайперов.

Хотя день выдался жаркий и влажный, посол распорядился отключить все кондиционеры: он боялся, что, если повстанцам (т. е. тем, кто оставался верен гражданскому президенту) удастся вызвать пожар на нижнем этаже, дым при работающих кондиционерах может быстро распространиться по всему зданию.

Большую часть сотрудников посольства Гордон отправил домой, оставшись с горсткой доверенных лиц, которых он называл своей «оперативной группой». Закрывшись в душном и темном кабинете на восьмом этаже, они стали дожидаться новостей с поля боя. Весь девятый этаж принадлежал ЦРУ, а десятый был передан в распоряжение связистов. Гордон приказал поднять всю документацию на эти три этажа и выставил там всю свою охрану, состоявшую из 20 морских пехотинцев.

Сражений, однако, не последовало. Толпа студентов собралась на площади у Синелапдии (квартале, где расположены крупнейшие кинотеатры города) и стала протестовать против переворота. Еще одна группа молодежи собралась в студенческом кафе. Несколько человек ворвались в военный клуб и бросились бежать вверх по лестнице. Охранники выстрелили в них и убили двух студентов. Остальные тут же отступили.

Многие армейские командиры в других районах страны заняли выжидательную позицию и не спешили следовать примеру гарнизона в Минас-Жерайсе. Ни коммунисты, ни профсоюзы, ни младший личный состав вооруженных сил, ни созданные Бризолой «группы 11-ти» не оказывали сопротивления — все ждали, что скажет Гуларт.

В Санта-Крус, главной военно-воздушной базе Рио, солдаты, узнав о перевороте, арестовали всех офицеров. Ходили слухи, будто начальник штаба ВВС с симпатией относится к коммунистам. Мятежники решили вызвать его на базу и спросить, что делать дальше. Может, сбросить бомбы на колонну войск, двигавшихся на Рио из Минас-Жерайса? Одни офицеры были готовы поднять самолеты в воздух, другие возражали, заявляя, что полетят лишь под дулом пистолета. Но начальник штаба, бригадный генерал Франсиско Тейшейра, приказал: «Соблюдать дисциплину! Освободить офицеров! Ждать дальнейших распоряжений!»

Карлос Маригела, бывший депутат парламента и один из руководителей коммунистической партии, приказал Тейшейре сбросить бомбы на армейские колонны, двигавшиеся из Минас-Жейраса, и одновременно атаковать резиденцию губернатора Ласерды. Тейшейра отказался выполнить приказ, сказав, что он должен исходить либо от Генерального секретаря ЦК БКП Луиса Карлоса Престеса, либо от самого Гуларта.

Последний вылетел на юг в Порту-Алегри для встречи с Бризолой, который пытался уговорить его сражаться. Долгая и шумная перепалка между ними закончилась тем, что Бризола назвал Гуларта трусом.

«Нет, — ответил президент, — я не трус. Я просто не хочу нести ответственность за кровопролитие в Бразилии».

Для Карлоса Ласерды переворот означал большие перемены в личной жизни. Согласно закону, вице-президент Мадзилли мог занимать пост президента в течение 120 дней. По истечении этого срока, учитывая, что Вашингтон предпочтет видеть на посту президента гражданское лицо, военным наверняка понадобится кто-нибудь в штатском, который и будет номинальным президентом до новых выборов. Кубичек вряд ли согласится стать таким человеком: согласно конституции, временное пребывание на посту президента лишит его возможности добиваться переизбрания на полный срок в будущем году. Вот почему американское посольство намекнуло Ласерде, что тот имеет все основания претендовать на пост президента до новых выборов.

Выступая по радио, Ласерда произнес одну из своих самых пылких речей. Окружив свой дворец мусороуборочными машинами, он призвал всех, кто его слышит, немедленно идти на баррикады и сражаться со сторонниками Гуларта.

Для Гордона и его группы, запершихся в американском посольстве, единственным источником информации в полдень 1 апреля были рассказы посыльных, которых они отправляли в город разузнать, что происходит. По их сообщениям, армия разогнала толпы студентов, и на этом все сопротивление, длившееся полтора часа, закончилось.

Понимая, что настал исторический момент, все находившиеся в кабинете обратили теперь взоры на посла, дожидаясь, что тот скажет по этому поводу. Он мог бы с полным на то основанием поздравить своих подчиненных с успешной операцией по «дестабилизации», но слово это получило широкое распространение лишь после свержения правительства Сальвадора Альенде в Чили. К тому же и придумал его не Линкольн Гордон.

Посол понимал, что должен что-то сказать. Пройдут годы, и Уолтере будет еще долго потом подтрунивать над Гордоном, вспоминая те «памятные» слова. Гордон тогда поднялся с кресла и сказал: «Включите кондиционер».

Американскому послу предстояло пережить еще один трудный день, но к ночи 2 апреля всем стало ясно, что военные установили полный контроль над Бразилией. К этому времени президент Джонсон уже послал новому режиму приветственную телеграмму. В ходе государственного переворота погибло всего человек 20, что позволило его организаторам утверждать, что он был бескровным. Кроме того, они назвали переворот «революцией».

Линкольн Гордон вдруг почувствовал смертельную усталость, как после какого-то кошмара. Вернувшись в свою официальную резиденцию, он впервые за многие месяцы крепко уснул.

Прилетев в Вашингтон, Гордон увидел, что у всех такое же приподнятое и радостное настроение, как и у него. Каждый хотел быть лично причастным к событиям в Бразилии. Уильям К. Дохерти, директор Американского института развития свободных профсоюзов, выступил с хвастливым интервью по радио. Он сказал: «То, что произошло в Бразилии, случилось не само по себе. Все это было спланировано заранее, за несколько месяцев вперед. В революции, в свержении режима Гуларта приняли участие многие профсоюзные лидеры, некоторые из которых обучались у нас в институте».

Гордон, человек сдержанный, считал, что другой политический деятель, Томас Манн, желая показать конгрессу всю мудрость американской администрации, тоже зашел несколько дальше, чем нужно, в своей хвастливой оценке роли США в перевороте.

Комментируя показания Манна, конгрессмены весьма охотно воздавали должное ему и его коллегам в государственном департаменте. Уэйн Хейс, член палаты представителей от демократической партии (штат Огайо), назван решение американского правительства тут же признать новый режим в Бразилии самым разумным решепием в области латиноамериканской политики США за долгие годы.

28
{"b":"187970","o":1}