Мне становится плохо. Стены как будто сдвигаются теснее, давят на нас, вырастают так, что небо кажется всё дальше и дальше, превращается сначала в серый лоскуток, а затем и вовсе стягивается в одну точку. «Мы никогда не выйдем отсюда!» — в панике думаю я и набираю побольше воздуха, стараясь вернуть себе спокойствие.

Алекс выпрямляется.

— Готова? — спрашивает он второй раз за утро. Киваю, хотя и не уверена, готова ли. Он позволяет себе короткую улыбку, и в его глазах мелькает тёплая искорка. И тут же опять принимает деловой, официальный вид.

Прежде чем мы трогаемся с места, я бросаю последний взгляд на могильный камень. Наверно, надо бы произнести молитву или что-то подходящее случаю, но ничего не приходит в голову. Учёные толком не могут сказать, что происходит, когда человек умирает. Предполагают, что он растворяется в некоей надмирной субстанции, каковая и есть Бог, как бы поглощается им. Одновременно они утверждают, что Исцелённые шагают прямиком на небо и живут там в вечной гармонии и порядке.

— Твоё имя! — Я оборачиваюсь вслед Алексу — он уже прошёл мимо меня, направляясь к железной двери. — Алекс Уоррен.

Он едва заметно качает головой.

— Официальный псевдоним.

— Твоё настоящее имя — Алекс Шидс, — говорю я, и он кивает.

Значит, у него тайное имя, как и у меня. Ещё мгновение мы стоим, глядя в глаза друг другу, и я ощущаю такую сильнейшую связь между нами, что она как будто превращается в нечто физическое — в охраняющие, защищающие ладони, чашечкой сложенные вокруг нас. Вот что люди всегда имеют в виду, когда рассуждают о Боге — это ощущение, что тебя кто-то поддерживает, понимает и хранит. Мне теперь не надо произносить молитву вслух, потому что охватившее меня чувство — это и есть молитва. И я безмолвно следую за Алексом обратно, внутрь застенка, и стараюсь не дышать, когда на нас снова обрушивается ужасающее зловоние.

Дальше, дальше, по запутанному серпантину коридоров. Чувство мира и покоя, владевшее мною на кладбище, почти мгновенно сменяется страхом. Он, словно острый нож, вонзается в меня — всё глубже, в самую сердцевину моего существа, так что я не понимаю, как мне удаётся дышать или продолжать переставлять ноги. Снова отовсюду доносится вой; в некоторых местах он достигает такой силы, переходит в такой душераздирающий вопль, что я закрываю уши руками; потом шум постепенно ослабевает. Один раз мимо нас проходит человек в белом лабораторном халате, заляпанном чем-то, сильно напоминающем кровь; на поводке за собой он ведёт пациента. Ни тот, ни другой не удостаивают нас взглядом.

Мы прошли столько поворотов, что мне приходит мысль, уж не заблудился ли Алекс в этом лабиринте. Коридоры становятся грязнее, лампы на потолке встречаются всё реже, и в конце концов мы движемся между каменных стен почти в полной темноте, лишь время от времени нарушаемой тусклым светом слабой лампочки. Иногда из тьмы, из ничего, словно посреди пустоты, выныривают светящиеся неоном вывески: ОТДЕЛЕНИЕ №1, ОТДЕЛЕНИЕ №2, ОТДЕЛЕНИЕ №3, ОТДЕЛЕНИЕ №4. Алекс не останавливается, и когда мы проходим длинный коридор, ведущий в Отделение №5, я окликаю его, уверенная, что он запутался и потерял дорогу:

— Алекс!

Но не успеваю больше ничего сказать, слова застревают в глотке, потому что как раз в этот момент из тьмы выплывает массивная двустворчатая дверь с маленькой, еле-еле светящейся табличкой. Я даже не сразу разбираю, что на ней написано, хотя в этом мраке она светится, словно тысяча солнц.

Алекс оборачивается. Я ожидала, что его лицо будет невозмутимо и спокойно, но... Его подбородок дрожит, в глазах огромная, неизбывная боль; мне кажется, он ненавидит себя самого уже за то, что просто находится в этом месте, за то, что он — тот самый человек, который привёл меня сюда и вынужден сказать мне это.

— Мне жаль, Лина, — произносит он.

Над его головой в темноте тлеют слова

ОТДЕЛЕНИЕ №6

Внезапно меня охватывает ужас, и я не в силах шагу ступить дальше. Солнечное сплетение словно сдавливает чей-то безжалостный кулак — вздохнуть невозможно.

— Может, не надо?.. — сиплю я. — Он же сказал... сказал, нам не положено...

Алекс протягивает ко мне руку, словно желая коснуться, но, видимо, вспомнив, где мы находимся, отдёргивает её.

— Не бойся. У меня здесь друзья.

— Может, это вообще не она. — В моём голосе слышны истерические нотки. Того и гляди, я совсем потеряю самообладание. Облизываю губы, стараюсь, чтобы они поменьше дрожали. — Может, всё это ошибка, огромная, огромная ошибка... Не надо было сюда приходить! Я хочу домой!

Понимаю, что выгляжу сейчас как капризный маленький ребёнок, желающий криком добиться своего. Но ничего не могу поделать — пройти сквозь эти двери кажется непосильной задачей.

— Лина, успокойся. Ты должна верить мне. — На этот раз он касается меня — совсем-совсем коротко, лишь едва мазнув пальцем по моему предплечью. — О-кей? Доверься мне.

— Я верю тебе, просто... — Всё вокруг: воздух, вонь, темень и гниль — гонит меня отсюда. Я хочу лишь одного — бежать. — Если её здесь нет... это плохо... но если она здесь... я думаю... это... это ещё хуже...

Алекс одно мгновение пристально вглядывается в меня.

— Лина, ты должна узнать.

Он произносит это чётко, решительно, и он прав.

Я киваю. Он дарит мне даже не намёк — тень намёка на улыбку, затем отворачивается и толкает дверь, ведущую в Отделение №6.

Караульное помещение выглядит так, как, по моим представлениям, и должна выглядеть камера в Склепах: бетонные стены, бетонный пол; если они когда-то и были окрашены, то сейчас и цвета не угадать — он превратился во что-то неопределённо-грязно-мышастое. Одинокая лампочка высоко под потолком едва-едва разгоняет мрак тесной клетушки. В углу — табурет, на табурете — охранник. Как ни странно, этот тип вполне нормального размера, даже, пожалуй, тощий. На морде прыщи, а волосы напоминают переваренные спагетти. Как только мы с Алексом переступаем порог, страж привычным движением крепче перехватывает свой автомат и едва заметно поводит стволом в нашу сторону.

Алекс застывает на месте. Я мгновенно на взводе.

— Вам сюда не положено, — скрипит охранник. — Запретная зона.

Впервые за всё время, что мы под сводами Склепов, я чувствую, что Алекс растерялся. Он нервно теребит свой бейдж.

— Я... Я думал, что здесь будет Томас...

Охранник слезает с табурета. Вот чудеса — он немногим выше меня, уж конечно, намного ниже Алекса, и тем не менее, из всех виденных мною сегодня тюремных стражей он наводит наибольший ужас. Что-то в его глазах невыразимо странное — они плоские и немигающие, как у змеи. До этого момента в меня никогда ещё не целились из огнестрельного оружия, и при виде длинного, тёмного туннеля автоматного ствола я чуть не теряю сознание.

— А, этот! Да, он здесь, всё правильно. Он теперь всегда здесь. — Охранник мрачно улыбается, не снимая подёргивающегося пальца с курка. Когда он говорит, его губы выворачиваются наружу и видны мелкие жёлтые зубы. — А что тебе за дело до Томаса? Откуда ты его знаешь?

В комнате воцаряется та же напряжённая тишина, что за стенами тюрьмы. Воздух напоён электричеством — того и гляди, полыхнёт молния. По одному маленькому признаку — Алекс прижимает стиснутые кулаки к боковым швам своих джинсов — я понимаю, что он лихорадочно пытается сообразить, как себя вести дальше, что сказать. Должно быть, ему ясно, что, назвав имя Томаса, он совершил ошибку: даже я, в своём полуобморочном состоянии, расслышала презрение и подозрительность в голосе охранника.