Но лучше всего — потолок. Вернее, его отсутствие. Должно быть, Алекс убрал часть сгнившей крыши, и теперь над нашими головами вновь простирается звёздное небо. Конечно, из города видно куда меньше звёзд, чем из Дебрей, но всё равно — красота! И уж совсем хорошо то, что потревоженные летучие мыши покинули свой насест и убрались из комнаты. В вышине, снаружи, быстрые тёмные силуэты прочерчивают лик луны, но до тех пор, пока эти твари носятся где-то далеко от меня на открытом воздухе, мне до них нет дела.

До меня внезапно доходит: Алекс сделал это для меня. Даже после того, что увидел сегодня днём, он пришёл сюда и сделал это — для меня. Я исполнена невероятной благодарности, к которой примешивается и другое чувство — щемящая боль. Я не заслуживаю этого! Я не заслуживаю Алекса! Поворачиваюсь к нему... Нет, я не в состоянии даже слова вымолвить. Его лицо, освещённое пламенем свечей, кажется, светится само по себе, словно внутри Алекса пылает костёр. Он — самое прекрасное создание из всех, встречавшихся мне на жизненном пути.

— Алекс... — Не могу продолжать. Я вдруг почти пугаюсь, ошеломлённая его абсолютным, превосходящим все мыслимые пределы совершенством.

Он наклоняется и целует меня. Когда он так близко и я ощущаю мягкое прикосновение ткани его рубашки, запах травы и лосьона для загара, исходящий от его кожи, он пугает меня меньше.

— Идти в Дебри — слишком опасная штука. — Его голос срывается, как будто он очень долго кричал, а в уголке челюсти дрожит маленький выпуклый мускул. — Поэтому я перенёс их сюда. Подумалось, что тебе это понравится.

— Нравится не то слово. Я... Я люблю это всё! — говорю я, прижимая руки к груди.

Как бы мне хотелось стать ещё ближе к нему! Я ненавижу кожу, я ненавижу плоть и кости, я ненавижу тело! Если бы только было возможно проникнуть внутрь Алекса, чтобы он носил меня в себе вечно!

— Лина. — Желваки на его скулах ходят ходуном, а на лице сменяется столько разных выражений и так быстро, что я не успеваю их распознать. — Я знаю, ты права, у нас мало времени. У нас, можно сказать, времени вообще нет.

— Нет!

Я прячу лицо у него на груди, обхватываю его руками и сжимаю что есть силы. Жизнь без него?! Невозможно, невообразимо! Я убита, раздавлена... Раздавлена сознанием того, что он еле сдерживается, чтобы не заплакать. Мысль о том, что он создал эту красоту для меня... что он считает меня достойной таких усилий, поражает меня наповал. Он — весь мой мир, и весь мой мир — это он, а без него мир прекратит существовать.

— Я не буду этого делать! — восклицаю я. — Я не пойду на Процедуру! Не могу. Я хочу быть с тобой. Я должна быть с тобой, иначе мне не жить.

Алекс сжимает моё лицо в своих ладонях, наклоняется низко-низко и всматривается мне в глаза. Его лицо светится надеждой.

— И не надо! — Он говорит страстно, быстро, слова летят наперегонки. Видно, что он много думал об этом и еле сдерживался, чтобы не высказаться раньше. — Лина, тебе и не нужно ничего этого делать. Давай убежим! В Дебри. Просто уйдём и не вернёмся. Вот только... Лина, мы никогда не сможем вернуться оттуда. Ты же это понимаешь, ведь так? Они убьют нас обоих. Или навечно засадят за решётку. Но, Лина, мы могли бы убежать...

«Убьют нас обоих».

Конечно, он прав. Всю жизнь в бегах. Я только что сама сказала, что хотела бы этого.

Внезапно у меня кружится голова, и я чуть отстраняюсь.

— Погоди, Алекс. Погоди секунду.

Он отпускает меня. Его лицо застывает, надежда гаснет. Одно мгновение мы стоим, молча взирая друг на друга.

— Ты не хочешь этого, — наконец говорит он. — На самом деле тебе не хочется отсюда уходить.

— Нет, мне хочется, я просто...

— Ты просто боишься.

Он отходит к окну и устремляет глаза в ночь, отказываясь смотреть на меня. При взгляде на его спину я вновь ощущаю страх: она такой непроницаемая, прочная, как стена.

— Я не боюсь. Я просто...

Я просто не знаю, на какой я стороне. Я хочу всего разом: и Алекса, и счастья, и мира; хочу жить своей прежней жизнью и знаю, что не смогу жить без него. Как всё это совместить?..

— Всё о-кей, — бесстрастно говорит он. — Тебе не нужно объяснять.

— Моя мать... — выпаливаю я.

Алекс с недоумённым видом оборачивается. Я в таком же удивлении, как и он: сама не подозревала, что вымолвлю эти слова. Они вырвались сами собой.

— Я не хочу, чтобы со мной случилось то же, что с ней. Понимаешь? Я видела, что она сделала с нею, я видела, какой она стала... Она убила её, Алекс! Она бросила меня, бросила мою сестру, бросила всё! Всё ради этой штуки, которая жила в ней. Я не хочу стать такой, как моя мать.

Я никогда и ни с кем, по сути, об этом не разговаривала. Как же это трудно. На моих глазах снова выступают слёзы, и я со стыдом отворачиваюсь.

— Потому что она не исцелилась? — тихо спрашивает Алекс.

Какое-то время я не могу говорить, и лишь беззвучно плачу, надеясь, что он этого не видит.

Когда я снова обретаю контроль над своим голосом, я произношу:

— Не только поэтому.

Вот теперь слова просто выливаются из меня. Я рассказываю подробности, которыми ни с кем и никогда не делилась:

— Она была совсем не такая, как другие. Я всегда это знала — она отличалась от всех. Мы отличались от всех. Но сначала всё вовсе не было так страшно. Просто это была наша маленькая, чудесная тайна, она словно держала нас внутри одного кокона — её, меня и Рейчел. Это было... так здорово! Мы опускали занавески, чтобы никто не подглядел и играли: мама пряталась в коридоре, а мы должны были пробежать мимо неё, и она вдруг выпрыгивала из темноты и хватала нас — это называлось «играть в гоблина». Вечно заканчивалось тем, что мы щекотали друг друга до икотки. Она всё время смеялась. Мы всё время смеялись. А когда чересчур распоясывались, она вдруг закрывала нам рты ладонями и застывала — прислушивалась. Я так думаю, она опасалась, как бы соседи не подняли тревогу, услышав наше веселье. Но нет, ничего, никто не мешал нам. Иногда она делала на обед блинчики с черникой — это было что-то! Она собирала чернику сама, в парке. И ещё она любила петь. У неё был такой красивый голос, сладкий, как мёд...

Мой голос прерывается, но я не могу остановиться. Слова сами рвутся наружу:

— Она и танцевать тоже любила, я тебе говорила. Когда я была маленькая, я становилась ногами на её ступни, она обнимала меня, и мы медленно кружились по комнате, а она отсчитывала такт — учила чувствовать ритм. Я была ужасно неуклюжая, но она всегда говорила, что я молодец.

От слёз доски пола расплываются перед моими глазами, но я продолжаю:

— Она не всегда была такая весёлая и хорошая. Иногда я просыпалась среди ночи, шла в туалет и слышала, как она плачет. Она старалась заглушить рыдания, всегда плакала в подушку, но я всё равно слышала и знала. Это было ужасно, когда она плакала. Ведь взрослые не плачут, понимаешь? А она так стонала, так выла... ну прямо как животное. А бывали дни, когда она вообще не поднималась с постели. Она называла их «чёрными днями».

Алекс придвигается ближе. Я дрожу с такой силой, что едва держусь на ногах. Чувствую, будто всё моё тело старается высвободить что-то, что скрывается у него внутри, выпустить наружу нечто, сидящее глубоко в моей груди.

— Я молилась Господу, чтобы он исцелил её от «чёрных дней». Чтобы он спас её — ради меня. Мне хотелось, чтобы мы все оставались вместе. Иногда даже казалось, будто молитвы действуют, потому что бóльшую часть времени всё шло хорошо. Нет, не просто хорошо — прекрасно. — Я с трудом заставляю себя вымолвить эти слова. Мне едва хватает сил еле слышно прошептать их. — Теперь ты понимаешь? Она всё это бросила. Оставила ради... ради этой штуки. Любви, или amor deliria nervosa — называй как хочешь. Она бросила меня ради неё.

— Мне так жаль, Лина, — слышу я шёпот Алекса позади. Чувствую, как он касается моей спины и медленно, кругами, поглаживает её. Я приникаю к нему.