— Желаю вам приятно провести день. — Голос у меня придушенный, срывается на писк. Да и то сказать — странно, что я вообще могу что-то произнести.

— О да, день будет приятный! — Он снова стреляет в меня своей необыкновенной улыбкой и пятится к двери. И, добавив: — Я собираюсь на Бэк Коув, — поворачивается и выходит.

Я пытаюсь проводить его взглядом, но солнце бьёт мне прямо в глаза, и как только Алекс оказывается на улице, он немедленно превращается в расплывчатую, неясную тень, растворяющуюся в ярком сиянии дня.

Этого я вынести не могу. Мысль о том, что он сейчас уйдёт и между нами пролягут десятки улиц, выводит меня из себя. Ведь до нашей встречи тогда останется ещё целых пять часов! Я не доживу. И не успев подумать о том, что делаю, я слетаю со стула и обегаю прилавок, на ходу сдёргивая с себя фартук, в который облачилась, когда возилась с протекающим морозильником.

— Джед, посиди на кассе минуточку, а?

Он озадаченно моргает.

— А ты куда?

— За покупателем, — говорю я. — Неправильно посчитала сдачу.

— Но... — тягуче заводит Джед, но я его уже не слушаю, и так ясно, что он скажет: «Но ты же считала сдачу добрых пять минут!» Ну и чёрт с ним. Пусть Джед думает, что я тупая. Переживу как-нибудь.

Алекс приостановился на углу, пережидая, пока мимо прогромыхает грузовик.

— Эй! — кричу я. Он оборачивается. Женщина с коляской, идущая по другой стороне улицы, останавливается, закрывается рукой от солнца и следит за мной. Я тороплюсь изо всех сил, но из-за боли в ноге могу только хромать. Взгляд этой женщины словно колет меня тысячей иголок по всему телу.

— Я вам неправильно сдачу отсчитала! — кричу я, хотя подошла уже так близко, что вполне можно было бы разговаривать нормальным тоном. Может, теперь эта баба отстанет? Но нет — она продолжает сверлить нас взглядом.

— Зачем ты пришёл?! — шепчу я и притворяюсь, будто сую что-то ему в руку. — Мы же договорились встретиться позже!

Он ныряет рукой в карман, сходу подыгрывая мне, и шепчет в ответ:

— Не было сил ждать!

Алекс с укоризненным видом машет пальцем перед моим носом, словно устраивает мне головомойку, но его голос нежен и мягок. Опять у меня такое чувство, будто всё вокруг ненастоящее: солнце, дома, женщина на той стороне улицы — всё нереальное, как во сне.

— Тут за углом, в проулке — голубая дверь, — шепчу я, почтительно пятясь и поднимая руки в извиняющемся жесте. — Приходи туда через пять минут. Постучись четыре раза. — Потом добавляю погромче: — Слушайте, ну я же не нарочно! Я же уже извинилась...

После чего поворачиваюсь и хромаю обратно в магазин. Сама себе не верю — что же я такое творю?! Ведь это неслыханный риск! Но мне необходимо видеть его. Необходимо целовать его. Больше всего в жизни. В груди появляется такое же чувство, как бывает в конце забега, когда кажется, что умираешь, когда всё тело кричит: «Остановись, дай мне отдышаться!»

— Спасибо, — говорю Джеду и вновь влезаю на табурет за кассой. Он бубнит что-то нечленораздельное и шаркает обратно к своей планшетке и ручке, которые оставил на полу у стеллажа номер три «КОНФЕТЫ, НАПИТКИ, ЧИПСЫ».

Тип, которого я приняла за регулятора, погрузил нос в один из морозильников. Интересно, он действительно выбирает себе замороженный обед или лишь наслаждается дармовым холодом? А, да какая разница. Но каждый раз, как я бросаю на него взгляд, в мозгу мелькают картины прошлой ночи и я слышу посвист дубинок. Как же я ненавижу этого типа! И всех их ненавижу. Воображаю, как было бы здорово запихать старикана в морозильник и заклинить крышку. Пусть тогда наслаждается прохладой, сколько влезет.

При мысли о рейдах я снова тревожусь о Ханне. Все газеты кипят новостями о прошлой ночи. Похоже, что по всему Портленду повязали сотни человек, допросили, а может, прямиком отправили в Склепы. Правда, о вечеринке в Хайлендс упоминаний нет.

Принимаю решение: если Ханна не позвонит мне сегодня до ночи, завтра отправляюсь к ней домой. Пытаюсь успокоить себя, мол, незачем волноваться заранее, и тем не менее, сердце сжимается — я чувствую себя виноватой.

Старикан прямо намертво вмёрз в морозильник и не обращает на меня никакого внимания. Отлично. Снова подвязываюсь фартуком и, убедившись, что Джед смотрит в другую сторону, тянусь к полке над головой, сгребаю все имеющиеся в наличии бутылочки с ибупрофеном — что-то около десятка — и опускаю их в карман фартука.

Потом громко вздыхаю:

— Джед, ты не мог бы опять посидеть на кассе?

Он снова моргает на меня своими водянистыми глазами: блым-блым.

— Я тут товары переставляю...

— Да у нас болеутоляющие закончились. Ты разве не заметил?

Несколько долгих секунд он тупо пялится на меня. Я сжимаю руки за спиной в замок — они так дрожат, что непременно выдали бы меня. Наконец Джед кивает.

— Я пойду в кладовку, покопаюсь, может, найду там чего. Посиди на кассе, о-кей? — Я медленно выбираюсь из-за прилавка — не дай Бог, флаконы в кармане задребезжат — и, проходя мимо Джеда, немного отворачиваюсь, чтобы он не заметил, как оттопыривается карман на животе. Это симптом deliria, о котором не прочтёшь ни в одном учебнике: похоже, Болезнь превращает тебя в чемпиона мира по вранью.

Я осторожно обхожу шаткую стопку сплющенных картонных коробок за стеллажами, плечом толкаю дверь в кладовку, захожу и плотно закрываю дверь за собой. К сожалению, на ней нет замка, поэтому я придвигаю к ней ящик с яблочным соусом — на случай, если Джеду вздумается проверить, с чего это поиски ибупрофена занимают целую вечность.

В следующее же мгновение раздаётся тихий стук в дверь, выходящую в проулок: «Тук, тук, тук, тук, тук».

Дверь почему-то кажется тяжелее, чем обычно: чтобы открыть её, мне требуется приложить немало усилий.

Солнце врывается в полутёмную кладовку, на секунду ослепив меня.

— Я же сказала: постучать четыре раза... — начинаю я и осекаюсь, едва не поперхнувшись.

— Привет, — говорит Ханна. Она стоит в проулке и переминается с ноги на ногу. Вид у неё бледный и встревоженный. — Я так надеялась застать тебя здесь.

Сначала я даже не нахожусь, что ответить. Какое огромное облегчение: Ханна здесь, целая и невредимая! И в то же время во мне нарастает беспокойство. Быстро оглядываю проулок: никаких признаков Алекса. Наверно, он увидел Ханну, она его спугнула.

— Э-э... — Ханна морщит лоб. — Так ты впустишь меня или как?

— Ох, извини. Конечно, заходи.

Она протискивается мимо меня. Бросаю ещё один взгляд в проулок и закрываю дверь. Я до невозможности рада видеть Ханну. И одновременно нервничаю. Если Алекс появится, пока она здесь...

«Он не появится, — успокаиваю я себя. — Он наверняка её видел. Он, конечно, понимает, что это слишком опасно». Нет, я не боюсь, что Ханна накапает на меня, но всё же. После всех выволочек, которые я устраивала по поводу её легкомыслия, только естественно, если она захочет в свою очередь прочитать мне лекцию на тему «что такое хорошо и что такое плохо».

— Ну тут и жарища, — говорит Ханна, обмахиваясь и отлепляя свою воздушную белую блузку от мокрой спины. Ещё на ней свободные джинсы с тонким золотистым пояском в тон её волос. Но вид у неё усталый и измождённый, она явно чем-то угнетена. Она поворачивается кругом, проверяя, не притаилась ли где-то здесь, в кладовке, опасность, и я замечаю, что её руки исчёрканы тонкими линиями царапин.

— Помнишь, как я раньше приходила к тебе, и мы трепались тут, в кладовке? Я приносила с собой журналы и то дурацкое старое радио. А ты лямзила...

— Чипсы и колу из холодильника, — заканчиваю я. — Конечно, помню.

Так мы обычно проводили лето, когда были в средней школе — я тогда только-только начала подрабатывать в магазине. Я придумывала какие-нибудь веские причины, чтобы работать здесь, в кладовке, потом появлялась Ханна, и тихонечко стучала в дверь пять раз. И как у меня из головы вон...

— Я получила утром твоё сообщение, — говорит Ханна. Её глаза сейчас ещё огромней, чем обычно. А может, это только кажется на фоне осунувшегося лица. — Я зашла в магазин, увидела, что тебя нет за кассой, и решила вспомнить молодость, стукнуть сюда. Мне что-то не хотелось расспрашивать твоего дядю.