Министры султана уверяют, что не может быть умерщвления пленных, ибо «Коран запрещает это». — Достоевский имеет в виду следующее газетное сообщение: «По сведениям венской „Presse“, драгоман одного из важнейших посольств в Константинополе осведомился на днях у одного из турецких министров об участи, постигшей русских пленных и раненых после плевненского сражения <…>Драгоман также коснулся слухов об избиении и истязаниях русских раненых в Шипкинском проходе. На это министр возразил, что он не верит этим слухам, так как Коран воспрещает мусульманам убивать пленных» (Нов. время.

1877 24 авг. (5 сент.). № 534. Отд. «Последние известия». «На Шипке»).

Еще недавно человеколюбивый император германский с негодованием отверг официальную и лживую повсеместную жалобу турок на русские будто бы жестокости… — Главными распространителями информации «о жестокостях, совершаемых будто бы русскими войсками», были турецкое министерство иностранных дел и турецкий посол в Германии Садуллах-бей (см.: Моск. ведомости. 1877. 15 июня. № 147. Отд. «Телеграммы»; 30 июля. № 189. Вторая половина передовой «Москва, 29 июля»; 3 авг. № 193. Отд. «Последняя почта»; 9 авг. № 197. Отд. «Телеграммы»; 21 авг. № 208. Передовая «Москва, 20 августа»). Измышления турецких дипломатов были опровергнуты рядом официальных и неофициальных документов русского и западноевропейского происхождения, в которых сообщалось вместе с тем о непрекращающемся недостойном обращении турецких войск с пленными и ранеными русскими солдатами и офицерами. Германское правительство направило (около 8(20) августа 1877 г.) в адрес турецкого правительства протест. В нем оно «напомнило Порте о постановлениях Женевской конвенции, к которой присоединилась и Порта. Вместе с тем германское правительство обратилось к прочим европейским державам с запросом, не пожелают ли они сделать подобные предложения в Константинополе» (Нов. время. 1877. 12(24) августа. № 502. Отдел «Телеграммы»).

Замечание Достоевского о глубоком негодовании, проявленном Вильгельмом I, — пересказ резюме берлинского корреспондента «Daily News» 8(20) августа 1877 г.: «В особенности император <…>высказывает крайнее негодование,которое делает честь его человеколюбию,и по его более или менее непосредственной инициативе германское правительство предприняло <…> решительный шаг…» (Нов. время. 1877. 16(28) августа. № 526. Отд. «Внешние известия»; курсив наш. — Ред.).

Говорят, они и теперь, когда их берут в плен, смотрят испуганно и недоверчиво, твердо убежденные, что им сейчас станут отрезать головы. — Корреспондент «Нового времени» Н. Каразин писал: «Говорят <…>это даже подтверждали сами пленные, — что турецким войскам якобы сообщено к сведению о необычайном варварстве русских, решившихся поголовно истребить все турецкое, — им говорили, что русские никого из пленных в живых не оставляют и предают немедленно мучительнейшей смерти. Говорят, будто бы в этом предупреждении кроется причина стойкости и отчаянной храбрости турецких батальонов… Очень может быть, потому что мне не раз приходилось наблюдать пленных, — и это ласковое, гуманное обращение с ними — видимо было для них приятной неожиданностью» (Нов. время. 1877. 10 (22) июля. № 489). В «Новом времени» было напечатано также анонимное «письмо» из Казанлыка военного корреспондента английской «Times» при русской дунайском армии, в котором сообщалось: «Мы прошли мимо группы, человек в пятьдесят, раненых турок, у которых раны был заботливо перевязаны, как будто никогда и не существовало „кучи голов“. Турки имели испуганный вид, так как они не могли понять, чтобы русские были менее жестоки, нежели они сами» (там же. 1 (13) августа. № 511. Отд. «Последние известия»).

…Человек тоже, хоть и не хрестьянин». Корреспондент английской газеты, видя подобные случаи, выразился: «Это армия джентльменов». — Возможно, речь идет о корреспонденте английской «Times», письма которого цитировали «Московские ведомости». Английский корреспондент несколько раз то с возмущением, то иронически называл турок «джентльменами». Русскую же армию он не называл прямо «армией джентльменов», но обращение ее солдат и врачей с пленными характеризовал как подлинно джентльменское: «И лишь несколько шагов отсюда русские врачи перевязывали раны этих дикарей, и солдаты охраняли их от порывов мести своих товарищей, подавляя и собственное негодование, наполнявшее их сердца <…> с одной стороны, цивилизация, основанная на христианских началах, а с другой — варварство и худшее, что может совершить зверская жестокость людей» (Моск. ведомости. 1877. 4 авг. № 194. «Турецкие злодеяния в Шипкинском проходе»). Несколько раньше «джентльменство» русской армии подчеркивалось в сообщении из Систова корреспондента «Daily News»: «…ни малейшая доля участия в деле разрушения не падает на ответственность русских солдат. Поведение их было безупречно в высшей степени. В самом разгаре боя они щадили противников и брали их в плен по всем правилам цивилизованных армий. Они защищали своих пленников от насилия систовской черни… После взятия города они употребили все усилия, чтоб остановить грабеж» (Нов. время. 1877. 27июня (9 июля). № 476, Отд. «Последние известия»).

Когда болгары в иных городах спрашивали~ «Имущество собрать и сохранить до их возвращения, поля их убрать и хлеб сохранить, взяв треть в вознаграждение за труд». — Достоевский, по-видимому, контаминирует сведения из двух газетных корреспонденции с театра военных действий. В напечатанном «Московскими ведомостями» анонимном очерке «Переход е. и. в. главнокомандующего из Зимницы в Тырново и вступление в Тырново» сообщалось: «Чарбаджи (сельский старшина) спросил великого князя, разрешено ли забирать имущество бежавших турок. Его высочество ответил ему на это, „что они должны принять меры к охранению оставшегося имущества и отнюдь не допускать его расхищения. Урожаи должны быть убраны и сложены отдельно» (Моск. ведомости. 1877. 9 июля. № 180). Через десять дней в газете Суворина появилось второе сообщение, правда, без упоминания о главнокомандующем, но текстуально еще более близкое тому, что говорит о нем Достоевский: «Корреспондент „Кельнск<ой> газеты“ пишет из Казанлыка от 10-го (22-го) июля <…> Для того, чтобы не погибла жатва, созревшая на турецких полях, владельцы которых бежали, будут приняты следующие меры: жатва будет убрана болгарами, которые за труд получат треть собранного хлеба и половину сена, между тем как остальное будет собственностью бежавших турок <…> по моему мнению, это единственное, что может быть сделано в этом случае» (Нов. время. 1877. 29 июля (10 августа). № 508. Отд. «Последние известия»).

Слыхал ли Левин про наших дам, которые~ туркам бросают цветы, выносят дорогого табаку и конфект? — С театра военных действий пленных турок развозили на жительство во многие города южной и средней полосы России, вплоть до Владимира и Твери. Сначала отношение прессы к дамам, высказывавшим благосклонность к пленным, было благодушно-ироническим. Лишь иногда проскальзывали в нем нотки презрения. Представление об этом дает сообщение корреспондента «СПб. ведомостей» из Новочеркасска, перепечатанное в извлечениях многими газетами: «Вечером 30-го мая народ валил толпами по улицам нашего города. „Куда это вы стремитесь? — спрашиваю знакомого. — Турок, говорит, привезли. — Где же они? — В летнем госпитале. — Раненые, что ли? — Нет, не раненые, да там помещение, знаете ли, посвободнее“ <…> Посреди госпитального двора, у бараков, в которых расположились пленники <…> кучки представителей и милых представительниц всех классов нашего городского общества… Барыни и барышни (в числе их даже классные дамы института) наперерыв, одна перед другою, старались поговорить с турками, — если не словами, так знаками <…> Казалось, пленники нисколько не удивлялись тому, что публика их в полном смысле слова, рассматривала… Через Мустафу (переводчика. — Ред.) они не раз заявляли, что им очень нравится Новочеркасск и его жители, в особенности же — дамы, каких „и в Турции не встретишь…“. Пленники сделались героями дня; о них только у нас и было речи, — многие приглашали их даже к себе обедать <…> причем турки совершенно забывали запрещение Мохамеда относительно вина <…> Пожили три денька, пора и ехать, — и снова взволновался Черкасск <…> Начались прощания знаками, рукопожатиями, — появились даже букеты.Кому-то это не понравилось… „Черт знает что такое: и добровольцам букеты бросали, и туркам теперь бросают!?“ Кто-то заикнулся ополиции — и букеты исчезли… Вышла пресмешная сцена: встретив и угостив пленных дружелюбно, — как и подобает цивилизованным победителям, — мы проводили их громким смехом. Впрочем, этот невольный смех относился <…> не столько к пленникам, сколько к нашим, чересчур сентиментальным, хотя в то же время и очень трусливым, дамам, которые вздумали было бросать цветы к ногам побежденных… благо цветов у нас теперь много!» (С.-Петерб. ведомости. 1877. 10 июня. № 158. Отд. «Внутренние известия». Корреспонденция подписана инициалами К. Д.).