Роберт Кеннеди позднее говорил друзьям, что тон высказываний Уоррена ему не понравился. «Я подумал, что говорить о ненависти было неуместно». Кое-кто в Вашингтоне был еще больше оскорблен речью Уоррена. Конгрессменами, открыто критиковавшими Кеннеди, в частности южанами-сегрегационистами, выступавшими против его законодательных инициатив по вопросам о гражданских правах, слова председателя Верховного суда, порицавшего «ненависть и злую волю», были немедленно восприняты как прямая угроза. Когда же выяснилось, что Ли Харви Освальд был продуктом политических сил, которые не имели к ним ни малейшего отношения, ярости их не было предела. Если верить самым первым новостным репортажам, Освальд был марксистом, некогда попытавшимся перебраться в Советский Союз и откровенно восхищавшимся Фиделем Кастро.

Сенатор Ричард Рассел, демократ от штата Джорджия, который был председателем Комитета по делам вооруженных сил и многими воспринимался как влиятельный человек в Сенате, говорил своим коллегам, что кипел от ярости, слушая речь Уоррена¹⁵. Рассел, вероятно, самый блестящий законодатель-тактик своего поколения, был стойким сегрегационистом. Он постоянно делал пометки на листках отрывного блокнота, который носил в кармане пиджака; его секретарь позже собрал все эти заметки. На одном из листков он написал про надгробную речь Уоррена: «Уоррен огульно винит Юг».

Рассел свирепел только от одного упоминания имени Уоррена. Так было с 1954 года, после дела «Браун против Совета по образованию», которое Рассел рассматривал как начало кампании Верховного суда, нацеленной на подрыв того, что он называл «южным образом жизни». К погибшему президенту Рассел испытывал совершенно другие чувства. Невзирая на разногласия в отношении гражданских прав он всегда любил Кеннеди. По воспоминаниям репортеров, в день убийства Рассел был в вестибюле здания Сената: склонившись над телетайпами, печатавшими сообщения Associated Press и United Press International, Рассел громко зачитывал бюллетени из Далласа своим коллегам, и по щекам у него лились слезы.

Если что и могло быть в тот день утешительным для 66-летнего Рассела, так это то, что он хорошо знал и любил человека, который теперь должен был занять место в Овальном кабинете. Линдон Джонсон был его ближайшим другом, новый президент был самым преданным протеже Рассела все то время, что они вместе работали в Сенате. Джонсон называл Рассела «великим учителем» и относился к нему как к любимому дядюшке. Этому политику из Джорджии он был обязан своими успехами в Конгрессе и в роли лидера большинства в Сенате, иногда вместе с Расселом он выступал против законопроектов о гражданских правах.

Однако вскоре Расселу пришлось горько разочароваться в своем бывшем протеже. Став президентом, Джонсон первым делом заставил своего старого коллегу по работе в Сенате – в сущности, прибегнув к шантажу – работать с человеком, которого тот совершенно открыто презирал более чем кто бы то ни было в Вашингтоне, – с Эрлом Уорреном¹⁶.

Дом генерального прокурора Роберта Кеннеди

Маклейн, Виргиния

22 ноября 1963 года, пятница

Роберту Кеннеди было всего 38 лет, но он успел нажить немало влиятельных врагов. По превратности судьбы об убийстве своего брата он узнал от одного из них – от Эдгара Гувера, директора ФБР¹⁷.

Через секунды после получения сообщения от регионального отделения ФБР в Далласе о выстрелах на Дили-Плаза Гувер снял телефонную трубку в своем кабинете, и его соединили с Хикори-Хилл, поместьем Кеннеди в штате Виргиния в предместье Вашингтона, построенным во времена Гражданской войны на площади в 2,4 гектара. К телефону подошла Этель Кеннеди, жена генерального прокурора¹⁸. Ее муж и его гость Роберт Моргентау закусывали на патио сэндвичами с тунцом. Ноябрьский день выдался на удивление жарким – таким жарким, что генеральный прокурор даже искупался в бассейне, пока Моргентау разговаривал с Этель. Говорили они о войне, объявленной Кеннеди организованной преступности.

Этель сделала знак мужу.

– Это директор.

Кеннеди подошел к аппарату.

– Слушаю вас, директор.

– У меня для вас новости, – сказал Гувер. – В президента стреляли.

Гувер сказал, что раны президента серьезные и что перезвонит, когда у него появится больше сведений. А затем, как рассказывал Кеннеди, связь оборвалась.

Годы спустя Кеннеди продолжал помнить, каким холодным голосом говорил Гувер, как будто звонил по одному из рутинных дел Министерства юстиции¹⁹. Кеннеди с горечью вспоминал, что в голосе у Гувера не было «даже того волнения, с которым он докладывал об обнаруженном им среди сотрудников Университета Говарда коммунисте»[2].

Позднее Моргентау вспоминал, что реакцией Кеннеди на новость были ужас и безутешная скорбь. После звонка Гувера Кеннеди, сгорбившись, шагнул в объятия жены, закрыв рот ладонью, словно сдерживая крик.

Джон Кеннеди был ему старшим братом, лучшим другом, и мысль о том, что Роберт Кеннеди был также и генеральным прокурором Соединенных Штатов – главным чиновником правоохранительных органов нации – в те минуты попросту не шла на ум. Этель отвела мужа наверх в спальню, где они оставались в ожидании окончательного подтверждения из Техаса. Моргентау она попросила спуститься на первый этаж к телевизору.

В тот день в поместье Хикори-Хилл кинулись ближайшие помощники Кеннеди. Около часа дня, после того как вышло официальное сообщение о смерти Джона Кеннеди, генеральный прокурор вышел из своей спальни и спустился вниз. Он медленно двинулся сквозь стоящих вокруг друзей и помощников, принимая соболезнования, благодаря их за вклад в деятельность его брата на посту президента. Некоторым он вполголоса сказал несколько слов, из которых было ясно, что он раздавлен чувством вины – считает, что на нем в какой-то мере лежит ответственность за случившееся. Казалось, он верил в существование некого беспощадного и неодолимого врага администрации Кеннеди – и в особенности возглавляемого Робертом Министерства юстиции, который стоял за убийством его брата. «Как много было ненависти, – сказал он одному из наиболее доверенных своих заместителей, Эду Гутману, пресс-секретарю министерства. – Я подозревал, что они доберутся до одного из нас. Я думал, это буду я»20. Вспоминая этот разговор, Гутман сказал, что Кеннеди не дал понять, кого он имел в виду, говоря «они».

Позднее немногочисленным близким друзьям Кеннеди рассказал о своих первоначальных опасениях, что убийство было организовано Центральным разведывательным управлением. Мысль дикая на первый взгляд, однако он знал, что люди из разведывательного агентства так и не простили его брату сокрушительный провал «операции в заливе Свиней» в 1961 году, когда прошедшие подготовку в ЦРУ кубинские политические эмигранты пытались захватить Кубу и свергнуть правительство Кастро. Хотя вина за катастрофу лежала на бездарном командовании ЦРУ, старые сотрудники управления были возмущены решением президента не поднимать силы ВВС США на помощь повстанцам, когда операция зашла в тупик. После провала операции Кеннеди отправил в отставку директора ЦРУ Аллена Даллеса и, как говорили, пообещал «расколоть ЦРУ на тысячу кусочков и развеять их по ветру»²¹.

Через час после убийства Кеннеди позвонил в ЦРУ и попросил Джона Маккоуна, бывшего промышленника из Калифорнии, а тогда занимавшего пост Аллена Даллеса, немедленно прибыть в Хикори-Хилл. Маккоун приехал тотчас – штаб-квартира ЦРУ находилась в Лэнгли, штат Виргиния, в нескольких минутах езды на автомобиле, – и Кеннеди мрачно попросил его пройтись с ним по лужайке. Маккоун выразил свои соболезнования, в ответ генеральный прокурор задал ему вопрос, от которого директор вздрогнул. Неужели президента убило ЦРУ?