Маленькая девочка, большой осел?

Здесь что-то не так.

Вокруг него продолжал шуметь кампус, разговоры первокурсников звучали громко, восторженно и были полны энтузиазма, но для Йена смысл дня сменился; его настрой был безнадежно утерян, и даже жизнерадостность толпы, казалось, угасла.

На стеле, рядом с листовкой, кто-то сделал идиотскую надпись карандашом: «Кэтрин Хепбёрн отхлестала его плеткой по заднице!» Что-то в абсолютной неуместности этой надписи расстроило Йена еще больше, поэтому он отошел от стелы и заторопился через толпу в Нельсон-холл.

Обычно «литературное творчество» было его любимым уроком. Конечно, среди студентов всегда находилось несколько дутых величин – псевдоинтеллектуалов с настолько запутанными концептуальными идеями, что они никогда не смогли бы изложить их на бумаге. Это были люди, которые хотели писать, постоянно об этом говорили, но никогда в реальности не писали. Впрочем, большинство студентов были мотивированными интересными личностями с правильными творческими импульсами.

Однако в этом семестре класс казался сборищем никчемушников.

Конечно, все еще могло измениться – в этом и была одна из прелестей литературного творчества: его непредсказуемость, – но Эмерсон уже попросил каждого студента написать что-то не для обсуждения, а для его собственного понимания преподавателя, чтобы знать, кто чем интересуется, и определить уровень подготовки своих учеников. Все образцы, за одним странным исключением, были или очень плохими, или очень скучными. Апдайк оказался примером для подражания среди «серьезных» учеников. Многие работы были посвящены интеллектуальным разборкам в безликих квартирах Нью-Йорка или в бесцветных жилищах среднего класса на Восточном побережье.

Единственным исключением был паренек по имени Брант Килер[25], которого сегодня в классе не было и чьего лица Йен не мог вспомнить.

И который представил всего одну страницу чистейшей порнографии.

Стиль Килера был ясным, отточенным и броским. Описание страсти мальчика-тинэйджера к его не достигшей еще половой зрелости сестре было подлинно эротичным. Но вся тональность текста, та легкость, с которым Килер писал о своем предмете, не на шутку насторожила Йена.

Маленькая девочка, большой осел.

Он надеялся на то, что студент сегодня появится на занятиях, но, когда закончил раздавать сочинения, понял, что в руках у него осталось два, и одно из них принадлежало Килеру.

Занятие обещало быть долгим.

Йен присел на край стола и повернулся лицом к аудитории.

– Ну что ж, – начал он, – сегодня мы поговорим о структуре…

Закончив занятие, Йен прошел через длинный холл к лестничной клетке, следуя за группой студентов, одетых в футболки с одинаково закатанными рукавами, открывавшими татуировки на их руках. Все татуировки были посвящены одному и тому же – названиям подпольных рок-групп, пользующихся в настоящее время особой популярностью.

Что же это за люди, которые используют собственное тело, собственную кожу для рекламы не вполне вразумительных местных музыкантов?

Серьезность, с которой эти студенты относятся к своей музыке, угнетала Йена. Он вспомнил дни арт-рока, панка, «новой волны» и хэви-метала – и студентов, которые не просто слушали музыку, а делали ее своим стилем жизни. Ну, и где они сейчас? Что они сейчас? Сменили ли свою кожу и «ирокезы» на деловые костюмы и короткие прически?

Вся проблема была в том, что Эмерсон не обладал глубинной памятью. Для него все происходило только что. И английские булавки панка были для него так же современны, как одежда в стиле гранж.

Он подумал о Т. С. Элиотте. «Торопись, время пришло».

Наверное, именно это вгоняет его в такую депрессию – то, что время бежит, кончается, и впереди его остается меньше, чем позади. Кажется, что он сам закончил школу всего несколько лет назад.

Не глядя на студентов, Эмерсон сосредоточился на полу у себя под ногами. Одно он понимал четко – что с годами почти совсем перестал воспринимать всякие причуды в одежде. В безрассудные годы хиппи, в поздние шестидесятые, Йен защищал их длинные волосы и синие джинсы, бороды и значки перед наиболее реакционными из своих преподавателей. В те годы для студентов прическа и стиль одежды были своего рода декларацией, заявлял он тогда, и в изменениях моды таился большой смысл. Но когда в конце семидесятых на сцену вышли панки, Йен понял, что его предпочтения перешли на сторону истеблишмента. Казалось, что та молодежь была тупее молодежи его поколения, а их прически и мода выглядели бессмысленными и неестественными.

Сейчас же он был не в состоянии держаться в тренде последних изменений стиля, и все они казались ему глупыми и практически необъяснимыми.

Он стал старым.

Йен дошел до лестницы, открыл дверь и стал взбираться по ступенькам на пятый этаж, туда, где располагалась кафедра английского языка. Портфель оттягивал ему руку. Он походил на неповоротливое бревно в потоке студентов, бегущих вверх и вниз, и молодые мужчины и женщины огибали его, проскальзывали мимо, громко и взволнованно обсуждая отношения, планы на уик-энд и другие темы, совершенно не относящиеся к учебе. На лестнице было жарко от такого количества тел, и вокруг висел тяжелый запах парфюмерии, пота, афтершейва и нечистого дыхания, а эхо шагов просто оглушало. Йен слышал лишь короткие отрывки разговоров проходивших мимо него студентов, но даже они глохли в общем шуме и топоте ног.

Добравшись до пятого этажа и открыв дверь, он оказался в тихой обители кафедры английского языка. Здесь слышались только приглушенные звуки бесед с глазу на глаз, негромкие слова, доносящиеся из кабинетов, в которых преподаватели обсуждали со студентами литературу и требования к учебному процессу. В отличие от кафедры информатики, самой популярной и активной на факультете гуманитарных наук, посетители редко посещали кафедру английского языка, и соотношение между преподавателями и студентами здесь было обычно три к одному. В шестидесятые и в начале семидесятых все было по-другому – тогда изучение литературы и искусства было обязательным для любого, кто мог называть себя студентом университета. Но эти дни давно миновали, и теперь Эмерсон был частью умирающей кафедры, вместе с которой он и уйдет под воду.

Да что с ним, черт побери, случилось сегодня?

Маленькая девочка, большой осел.

Да. Это проклятое обвинение. Именно оно испортило ему настроение и повлияло на сегодняшнее мироощущение.

Разволновало его.

Именно разволновало, хотя он и не хочет в этом признаваться. Черт, какое-то крохотное объявление о фестивале фильмов смогло полностью выбить его из колеи, его, любителя хоррора и порно, неутомимого борца за Первую поправку к Конституции…[26] Он знал, что сказал бы ему Бакли: «Тряпка». И, может быть, был бы прав. Но все-таки что-то в выборе фильмов продолжало его мучить.

Войдя в свой кабинет и бросив портфель на стол, Йен взглянул на часы: 11.10. До заседания кафедры было еще двадцать минут. Достаточно времени, чтобы спуститься в «Хангер хат»[27] и перехватить бургер или что-нибудь в этом роде. Но ему не хотелось вновь идти через толпу, и вместо этого Эмерсон опустился в свое крутящееся кресло, сделал глоток теплой, выдохшейся кока-колы из наполовину пустой банки, стоявшей у него на столе, и взял в руки антологию для курса по литературе ужасов.

Гиффорд.

Этот мужлан, приставший к нему в аудитории, действительно составитель этой антологии? Похоже на то. Йен пролистал книгу. Этот парень знает свое дело. Он выбрал лишь самые лучшие и самые характерные произведения для каждого периода, принадлежащие только самым крупным авторам, и составил сборник, который одновременно и гораздо короче, и гораздо фундаментальнее всех остальных существующих антологий.