Я снова наклонил голову, ощутив, как по щекам катятся горячие слезы.

Он предложил повести той ночью, а я ему позволил. Это моя вина, что он сидел тогда за рулем.

— Саша был хорошим парнем, Кейси. Ты мне не поверишь, но он бы тебе понравился. Я вырос с ним.

Я улыбнулся, вспоминая все те годы, когда летом мы играли вместе в уличный хоккей на нашей улице, заканчивающейся тупиком, а все вокруг освещали лучи садящегося солнца. Потом мы сбегали из дома и гуляли с девчонками из старшей школы. Это было прекрасное время. Я не разрешал себе думать о нем, потому что воспоминания были слишком болезненными.

— Для меня он был словно брат. Он не заслуживал того, что с ним случилось, но, это странно, но так лучше. Он и десяти минут бы не продержался с таким чувством вины. Он... — Мой голос надорвался, и я смахнул слезы. — Он был хорошим человеком.

Мой взгляд скользнул по периметру зеркала. Я думал, что же происходит по другую его сторону. Я представил себе Кейси, стоящую со стулом в руках и полыхающим огнем в глазах, готовую разбить стекло. Я это заслужил, это уж точно.

— Я знаю, что ты, должно быть, меня ненавидишь, Кейси. Ты ненавидела Коула. Так сильно. Но я — не Коул, Кейси. Я больше не тот человек.

Я глубоко вдохнул и втянутый мной воздух привнес с собой чувство избавления, которого я никогда прежде не испытывал. Штейнер был прав.

— Я не в силах исправить то, что сделал с тобой. Все, что я могу сказать, — прости. Сказать это и посвятить свою жизнь тому, чтобы дать знать другим людям, чего может стоить такая ошибка. Как сильно она может ранить. — Как они будут проводить все свои дни, раздавленные чувством вины, желая очнуться от кошмара. Или не очнуться совсем. — Это я в силах сделать. Ради тебя и ради себя.

Я поднял к стеклу свою дрожащую руку и задержал ее на нем, представляя, как пальцы Кейси прижимаются к моим с другой стороны, так близко ко мне. Любя меня. Я знаю, что это просто гребаная несбыточная мечта. Но я держал руку на месте, вспоминая, как я припарковался у дома ее тети и дяди первый раз. Я ждал, пока она выйдет на улицу, чтобы увидеть девушку, которая отказывалась признать мое существование. А когда она показалась, уверенно и широко шагая со спортивной сумкой, свисающей с плеча и качающимся из стороны в сторону хвостиком, у меня моментально встал. Я сорвался с места, торопясь уехать оттуда, потому что чувствовал себя больным и морально, и физически. Но это случалось каждый раз, когда я ее видел. Я не мог ничего с этим сделать. Она просто такая красивая.

Она — мой красивый, сломленный ангелок.

Я позволил умереть своим мечтам о жизни с ней, когда моя рука упала обратно на колени. Теперь не осталось ничего, кроме как излить душу и двигаться дальше.

— Я хотел лично сказать тебе, что, хотя мои намерения и были неправильными, то, что я к тебе испытывал, было настоящим, Кейси. Оно все еще настоящее. Просто я не могу больше держаться за эти чувства. Нам обоим нужен шанс исцелиться. Надеюсь, что однажды ты сможешь исцелиться от всего этого, Кейси, и благодаря кому-то будешь смеяться. У тебя такой красивый смех, Кейси Клири.

Я подразумевал эти слова всеми фибрами своей души, но все равно они разрывали мне сердце, когда я произносил их вслух. Я не хочу, чтобы она была с кем-либо. Не хочу, чтобы она смеялась благодаря кому-то, кроме меня. Я люблю ее. У меня нет на это права, но я ее люблю.

Поэтому я и должен уйти.

На меня накатило оцепенение, когда я встал. Мне потребовались все силы, чтобы отвернуться и подойти к двери. Все, что мне осталось, — надеяться, что однажды она меня простит. Это и то, что пройдет ли неделя или год, или семьдесят лет, я умру, храня любовь к ней глубоко в сердце.

Я только вышел за дверь, едва успел, прежде чем мои ноги подкосились, и я упал.

Глава 20.

Я изучала корешки книг из библиотеки доктора Штейнера, заняв себя этим, чтобы не пришлось смотреть на его распухшую губу, которой я одарила его после вчерашнего группового сеанса. Она выгодно подчеркивала его фингал, который он получил на сеансе, проходившем на прошлой неделе. С того самого дня, когда Трент со мной попрощался, я чувствовала себя еще более опустошенной, чем раньше. Не могло быть никаких сомнений...Трент или Коул, совершивший ошибку или убийца...этот мужчина накрепко засел в моем сердце и забрал часть его с собой.

— Что ж, мои сыновья повадились называть этот день недели — «Среда, когда отцу надирают задницу», — заявил доктор Штейнер.

Ну...раз уж разговор об этом зашел, избежать его у меня не получится.

— Простите, — пробормотала я, решившись бросить взгляд на его лицо, и поморщилась.

Он улыбнулся.

— Не извиняйся. Я знаю, что надавил на тебя несколько сильнее, чем стоило. Обычно я осторожно подвожу пациентов к разговору об их травме. Я подумал, что с тобой немного более агрессивный подход сработает лучше.

— И откуда же у вас появилась эта замечательная идея?

— Потому что ты сложила свои эмоции и боль, как кирпичики, так плотно, что нам, возможно, динамит понадобится, чтобы сквозь них прорваться, — пошутил он. — Я о том, что посмотри на себя. Ты — тренированный боец. Ты, скорее всего, можешь научить уму-разуму моих сыновей. На самом деле, я, может, тебя вскорости на ужин приглашу, чтобы ты выбила из них всю дурь.

Я закатила глаза от слов доктора-шарлатана, которому чужды условности.

— Не стала бы я заходить так далеко.

— Я стал бы. Ты собрала все эмоции от произошедшей трагедии и направила их в один чертовски крепкий защитный механизм. — Его голос стал более мягким. — Но все защитные механизмы можно разбить. Думаю, ты уже об этом узнала.

— Трент...

Его имя слетело с моего языка.

Он кивнул.

— Сегодня мы не будем говорить о случившемся.

Мои плечи резко опустились от такой новости. Обычно доктор Штейнер только об этом и хотел говорить. Я ждала, пока он поудобнее усаживался в своем кресле.

— Мы поговорим о совладании со стрессом. Обо всех способах, которыми человек может с ним справляться. Хороших, плохих, мерзких.

Доктор Штейнер перечислил длинный список механизмов, загибая палец, когда называл каждый из них.

— Наркотики, алкоголь, секс, анорексия, насилие... — Я сидела и слушала, думая, к чему он клонит. — Навязчивая идея о «спасении» или «исправлении» того, что сломано.

Я знала, о ком он говорит.

Я была механизмом совладания Трента.

— Создается ощущение, что в какой-то момент все эти механизмы помогают, но, в конце концов, из-за них ты становишься слабым и уязвимым. Это нездоровые механизмы совладания. Неустойчивые. Ни один человек не может жить здоровой, полной жизнью, когда у него на прикроватной тумбочке разложены дорожки кокаина. Понимаешь пока?

Я кивнула. Я не подходила Тренту. Вот что пытается донести до меня доктор Штейнер. Поэтому Трент и попрощался. Рана внутри все еще кровоточила, но я не заталкивала боль от нее подальше. Я бросила этим заниматься. В этом не было никакого смысла. Доктор Штейнер вытащит все туда, где невозможно будет этого избежать, словно туши буйвола, растянувшейся на магистрали.

— Хорошо. А теперь, Кейси, нам нужно найти копинг-механизм, который поможет тебе. Кикбоксинг им не является. Да, он помогает тебе направлять в нужное русло ярость. Но давай найдем способ, который сможет совсем погасить эту ярость. Я хочу, чтобы ты подумала об этом вместе со мной. Как ты думаешь, что является здоровым копинг-механизмом?

— Если бы я знала, я бы это и делала, разве нет?

В ответ он закатил глаза. Профессионал закатил глаза.

— Давай, ты — умная девочка. Вспомни обо всем, что слышала. Что предлагали другие люди. Я помогу тебе начать. Первый механизм — это говорить с другими о своей травме.

Настал мой черед закатывать глаза.

Доктор Штейнер небрежно отмахнулся.

— Знаю, знаю. Поверь мне, ты дала мне это ясно понять. Но разговор о своей боли и то, что ты поделилась бы ею с другим человеком, — это один из самых сильных копинг-механизмов. Он помогает выпустить боль, а не сдерживать ее, пока ты не взорвешься. Другие методы включают в себя живопись, чтение, установку каких-то целей, ведение дневника, где бы ты записывала свои чувства.