Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Однако рассерженный новобранец был глух к голосу здравого смысла. Он нахмурился, встряхнул головой и с утробным рыком снова ринулся в самую гущу схватки. Тут подскочивший бритт замахнулся на Катона длинной двуручной секирой. Оптион мигом пал на колени, стиснул зубы и приготовился принять удар на щит.

Лезвие рассекло дерево и врезалось в грудь валявшегося в грязи мертвеца. Инерция удара швырнула варвара прямо на острие меча юноши, пронзившего ему сердце. Дикарь повалился на бок, увлекая с собой застрявшее в его теле оружие, а Катон подхватил с земли первое, что подвернулось под руку, – непривычный для него длинный кельтский меч с богато отделанной рукоятью. Оптион не был обучен обращению с таким видом оружия, а орудовать им как коротким клинком не представлялось возможным.

– Ну давайте, подонки! – ревел Макрон, хищно присматриваясь к ближайшему бритту. – Давайте, кто храбрый? Чего ждете, вонючие придурки?!

Катон рассмеялся, но тут же умолк, уловив в своем смехе истерическую нотку. Он потряс головой, отгоняя неожиданное головокружение, и приготовился продолжить бой.

Но ничего в этом роде от него не потребовалось. Ряды дуротригов на глазах стали редеть, истончаться. Варвары больше не размахивали оружием, не кричали, они понемногу откатывались назад и останавливались шагах в тридцати от удивленно взирающих на них римлян. Постепенно между дуротригами и римской линией обороны образовалась нейтральная полоса, усыпанная оружием и телами. Тут и там стонали и корчились раненые. Легионеры молчали, ожидая, что выкинут бритты.

– Что происходит? – спросил Катон в неожиданно воцарившейся тишине. – Что они затевают?

– Забыли нас, на хрен, предупредить, – буркнул Макрон.

Затем послышался топот, и вперед выбежали лучники с пращниками. После короткой паузы откуда-то из-за рядов дуротригов прозвучал громкий приказ.

– Сейчас нас угостят дождичком, – пробормотал Макрон и, обернувшись к своим людям, прокричал: – Всем укрыться! Будет обстрел.

Легионеры присели, съежились и накрылись полуразбитыми щитами. Раненым оставалось лишь вжиматься в подводы и молить богов о спасении. Щит Фигула был поставлен чуть косо, и, рискнув выглянуть в щель, Катон увидел лучников, натягивавших тетивы. Прозвучал второй приказ, и дуротриги обрушили на римлян шквал стрел и ядер. Вдогон этой туче летели подобранные с земли копья и даже камни: не только стрелки, но и каждый бритт стремился внести свою лепту в уничтожение ненавистных захватчиков.

Катон сжался в комок под своим расщепленным щитом, содрогавшимся от смертоносного града, молотившего по всему без разбора. Выглянув из-под края щита, юноша поймал взгляд Макрона, скорчившегося в своем укрытии, как и он сам.

– Лупит без продыху, а? – подмигнул ему центурион.

– А когда в армии было иначе? – попробовал отшутиться Катон, заражаясь бесстрашием командира.

– Не переживай, сынок. Думаю, этот дождик пройдет.

Но внезапно обстрел усилился, и Катон опять замер в мучительном ожидании неизбежного. Стрелы, которая с ним покончит, или того же ядра. Каждый новый прожитый миг теперь им воспринимался как чудо. Затем в мгновение ока смертоносный град стих. Повисла странная тишина. Зазвучали вражеские боевые рога, и Катон ощутил снаружи какое-то шевеление, но высунуться не посмел, боясь вновь превратиться в мишень.

– Готовьтесь, ребята! – надсадно прокаркал где-то рядом Гортензий. – Сейчас они снова попробуют нас сокрушить. Ждите команды, потом разом вскакивайте – и мы дадим им отпор.

Однако атаки не последовало: звеня оружием и стуча древками копий, дуротриги вдруг отхлынули от защищаемых римлянами позиций и потянулись на юг. Постепенно они ускоряли шаг, потом побежали. Легковооруженные пехотинцы, составлявшие арьергард войска варваров, тревожно оглядывались на бегу.

Макрон осторожно поднялся на ноги, глядя вслед отступающим бриттам.

– Ну, чтоб вам…

Он неторопливо вложил меч в ножны и поднес ладони ко рту:

– Эй, вонючки, куда же вы?

– Командир, – обеспокоенно встрепенулся Катон. – Ты что, рехнулся?

Между тем примеру «рехнувшегося» Макрона последовали и другие легионеры, так что вдогонку дуротригам, уже переваливавшим через гребень холма, понеслись свист, улюлюканье и брань. А по прошествии еще пары мгновений хор насмешек утих, заглушенный криками ликования.

Катон обернулся, увидел приближающуюся колонну легионеров, и его захлестнула волна радостного облегчения. Осев на землю, юноша бросил меч и щит, уронил голову на руки, закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем открыть их снова. Из первой шеренги римлян вырвался человек и быстрым шагом поспешил к месту сражения. Катон узнал его. Это был префект лагеря Секст. Грубое, словно вырубленное из камня лицо старого воина неожиданно дрогнуло. Сделав еще шаг-другой, Секст остановился и, ошеломленный увиденным, покачал головой.

Тела убитых десятками валялись повсюду и грудами громоздились вокруг удерживаемых когортой позиций. Сотни стрел торчали из земли, из трупов, из римских щитов, по большей части размолоченных так, что они уже не подлежали восстановлению. Но эти расщепленные, пришедшие в негодность щиты шевелились, а из-под них, пошатываясь, выбирались окровавленные, изможденные легионеры. Центурион Гортензий протолкался навстречу префекту лагеря и поднял, салютуя, руку:

– Славное утречко, командир. Ты поспел как раз вовремя.

Секст, не поведя бровью, пожал грязную, покрытую запекшейся кровью ладонь боевого товарища. Потом он подбоченился и, кивнув в сторону уцелевших бойцов Четвертой когорты, сказал:

– Ну и как, на хрен, прикажешь к этому относиться? Похоже, мне придется на месяц запрячь твоих инвалидов в нестроевые работы.

Фигул, стоявший рядом с Катоном, глядя, как выделываются друг перед другом начальники, помолчал, а потом плюнул на землю и пробормотал в их адрес нечто нелицеприятное.

Глава 18

Генерал, опускаясь в удобное кресло, поморщился. Несколько дней в седле не прошли даром: теперь ему было больно садиться даже на что-то мягкое. Потом, когда боль стала терпимой, командующий расслабился и принял предложенную Веспасианом чашу вина. Пожалуй, оно было слишком горячим, но основательно продрогшему в пути Плавту как раз и требовалось что-нибудь в таком роде. Он осушил чашу одним духом и жестом попросил наполнить ее снова.

– Есть ли еще какие-то новости? – спросил он.

– Никак нет, генерал, – ответил Веспасиан, подливая вина. – Кроме тех мелочей, о каких я уже сообщал в Камулодунум.

– Ну, хоть что-то должно было проясниться.

– Пока ничего. Правда, одна когорта вот-вот вернется с дальнего патрулирования. Она уже была бы здесь, но ее, кажется, атаковали. Мне пришлось выслать подмогу.

– Ах, да. По дороге сюда я приметил на дальних подступах к лагерю какую-то суматоху.

– Да, генерал.

– Пусть старший центурион этой когорты сразу по возвращении прибудет сюда.

Плавт помолчал, глядя на легкий пар, поднимавшийся над зажатой в его руках чашей.

– Понимаешь… я должен все знать.

– Да, генерал. Конечно.

Повисло неловкое молчание. Веспасиан пребывал в затруднении. Уже около года он служил под рукой Авла Плавта, но до сих пор их отношения не выходили за рамки официальных. И вот теперь этот всегда надменный, не любящий никого подпускать к себе генерал, под началом которого находились четыре полных легиона вторжения и двадцать приданных им вспомогательных подразделений, впервые сбросил маску прославленного военачальника. Он явно сбит с толку и ведет себя как обычный, измученный страхом за свою семью человек. Непонятно, как с ним держаться.

– Генерал?

Плавт по-прежнему смотрел в чашу, слегка поглаживая пальцем ее ободок.

Веспасиан прокашлялся:

– Генерал?

Командующий поднял усталые, полные безысходного отчаяния глаза:

– Что мне делать, Веспасиан? Что сделал бы ты на моем месте?

Веспасиан не ответил. Он просто не знал, что сказать. Окажись в руках друидов Флавия с Титом, он, вероятно, тоже вскочил бы на коня и помчался разыскивать своих близких. А в случае неудачи принялся бы с лютой жестокостью мстить гнусным убийцам, пока не истребил бы их всех или сам не нашел свою гибель. Зачем ему жизнь без Флавии, без сына и без того нерожденного малыша, которого Флавия вынашивает в своем чреве? У Веспасиана даже горло перехватило от вдруг нахлынувших на него чувств, и он, чтобы отогнать их, резко встал с кресла, прошагал к пологу и велел подать еще вина. Этот маневр дал ему время восстановить душевное равновесие, однако где-то внутри его продолжала кипеть злость на свою слабость. Излишняя чувствительность в армии не приветствуется, ведь распускающий сопли солдат ненадежен. По крайней мере, доверия ему нет. А если так, то что же тогда говорить о слюнтяе-легате? Или о генерале? Веспасиан тайком покосился на Плавта и пожал плечами. Если уж даже командующий внушительными боевыми соединениями не в состоянии скрыть свое горе, то вообще непонятно, куда катится мир.

37
{"b":"174601","o":1}