— Что привело меня сюда в прошлый раз? — спросил я.
— Лунный камень, мистер Фрэнклин. Но что привело вас сюда сейчас, сэр?
— Опять Лунный камень, Беттередж.
Старик вдруг остановился и посмотрел на меня, словно не веря своим ушам.
— Если это шутка, сэр, — сказал он, — боюсь, что я немного поглупел на старости лет. Я ее не понимаю.
— Это не шутка, — ответил я. — Я приехал сюда снова продолжать следствие, прерванное при моем отъезде из Англии. Я приехал сюда сделать то, что никто еще не сделал, — узнать, кто украл алмаз.
— Забудьте вы этот алмаз, мистер Фрэнклин! Послушайтесь моего совета, забудьте вы этот алмаз! Проклятая индийская штучка сбивала с пути всех, кто к ней приближался. Не тратьте ваших денег и сил в самое цветущее время вашей жизни, сэр, занимаясь Лунным камнем. Как можете вы надеяться на успех, когда сам сыщик Кафф запутался в этом деле? Сыщик Кафф, — повторил Беттередж, сурово грозя мне пальцем, — крупнейший сыщик в Англии!
— Решение мое твердо, старый друг. Даже сыщик Кафф не убедит меня. Кстати, рано или поздно мне придется с ним посоветоваться. Слышали вы что-нибудь о нем за последнее время?
— Кафф вам не поможет, мистер Фрэнклин.
— Почему?
— В полицейских кругах произошло, после вашего отъезда, событие, сэр. Знаменитый Кафф вышел в отставку. Он нанял маленький коттедж в Доркинге и по уши увяз в разведении роз. Он сам написал мне об этом, мистер Фрэнклин.
— Это ничего не значит, — ответил я. — Мне просто придется обойтись без помощи сыщика Каффа. А для начала я должен во всем довериться вам.
Возможно, что я сказал это несколько небрежно. Как бы то ни было, что-то в моем ответе обидело Беттереджа.
— Вы могли бы довериться кому-нибудь и похуже меня, мистер Фрэнклин, могу вам сказать, — произнес он ворчливо.
Его тон и некоторая растерянность в голосе подсказали мне, что он располагает какими-то сведениями, которые не решается мне сообщить.
— Вы можете помочь мне в поисках улик, которые ускользнули от внимания сыщика Каффа. Знаю, что это вы в состоянии сделать. Ну, а могли бы вы сделать что-нибудь кроме этого?
— Чего же еще вы ожидаете от меня, сэр? — с видом крайнего смирения спросил Беттередж.
— Я ожидаю большего, судя по тому, что вы недавно сказали.
— Пустое хвастовство, мистер Фрэнклин, — упрямо ответил старик. — Есть люди, родившиеся хвастунами на свет божий и до самой своей смерти остающиеся таковыми. Я один из этих людей.
Оставался только один способ воздействия на него. Я решил воспользоваться его привязанностью к Рэчел и ко мне.
— Беттередж, обрадовались бы вы, если бы услышали, что Рэчел и я опять стали добрыми друзьями?
— Если вы сомневаетесь в этом, сэр, значит, я плохо служил вашей семье все эти годы.
— Помните, как Рэчел обошлась со мной перед моим отъездом из Англии?
— Так отчетливо, словно это случилось вчера. Миледи сама написала вам об этом, а вы были так добры, что показали ее письмо мне. В нем было сказано, что мисс Рэчел считает себя смертельно оскорбленной тем участием, которое вы приняли в отыскании ее алмаза. И ни миледи, ни я, и никто не мог угадать почему.
— Совершенно справедливо, Беттередж. Я вернулся из путешествия и нашел, что Рэчел все еще считает себя смертельно оскорбленной мной. Я знал в прошлом году, что причиной этого был алмаз. Знаю, что это так и теперь. Я пробовал говорить с нею — она не захотела меня видеть. Пробовал писать ей — она не захотела мне ответить. Скажите, ради бога, как это понять? Узнать правду об исчезновении Лунного камня — вот единственная возможность, которую Рэчел мне оставляет!
Мои слова, по-видимому, заставили его взглянуть на дело с новой стороны. Он задал мне вопрос, показавший, что я наконец-то поколебал его.
— У вас нет недоброго чувства к ней, мистер Фрэнклин?
— Я сердился, когда уезжал из Лондона, — ответил я, — но сейчас все прошло. Я хочу заставить Рэчел объясниться со мной и ничего более.
— Предположим, вы сделаете какое-нибудь открытие, сэр. Не боитесь ли вы, что благодаря этому открытию вам станет что-нибудь известно о мисс Рэчел?
Я понял его безграничное доверие к своей барышне, продиктовавшее ему эти слова.
— Я верю в нее так же, как и вы, — ответил я. — Самое полное открытие ее тайны не может обнаружить ничего такого, что могло бы уменьшить ваше или мое уважение к ней.
Нерешительность Беттереджа после этих слов исчезла окончательно.
— Если помогать вам — дурно, мистер Фрэнклин, — воскликнул он, — то могу сказать только одно: я так не думаю! Я поставлю вас на путь открытий, а затем вы пойдете по нему сами. Помните вы нашу бедную служанку Розанну Спирман?
— Разумеется.
— Вы всегда подозревали, что она хочет что-то вам открыть насчет Лунного камня?
— Я ничем иным не мог объяснить ее странное поведение.
— Вы можете рассеять свои сомнения на этот счет, мистер Фрэнклин, если вам угодно.
Пришла моя очередь стать в тупик. Напрасно старался я разглядеть в наступившей темноте выражение его лица. Охваченный удивлением, я несколько нетерпеливо спросил, что означают его слова.
— Не торопитесь, сэр! — остановил меня Беттередж. — Мои слова означают только одно: Розанна Спирман оставила письмо, адресованное вам.
— Где оно?
— У ее приятельницы в Коббс-Голле. Верно, вы слышали, когда были здесь, сэр, о Хромоножке Люси — девушке, которая ходит с костылем?
— Дочери рыбака?
— Точно так, мистер Фрэнклин.
— Почему же письмо не было отослано мне?
— Хромоножка Люси — своенравная девушка, сэр. Она захотела отдать это письмо в ваши собственные руки. А вы уехали из Англии, прежде чем я успел написать вам.
— Вернемся тотчас назад, Беттередж, и сейчас же заберем это письмо!
— Сейчас поздно, сэр. Рыбаки экономят свечи, и в Коббс-Голле рано ложатся спать.
— Вздор! Мы дойдем туда за полчаса.
— Можете, сэр. А дойдя, вы найдете дверь запертой. Он указал на огни, мелькавшие внизу, и в ту же минуту я услышал в ночной тишине журчание ручейка.
— Вот ферма, мистер Фрэнклин. Проведите спокойно ночь и приходите ко мне завтра утром, если вы будете так добры.
— Вы пойдете со мной к рыбаку?
— Пойду, сэр.
— Рано утром?
— Так рано, как вам будет угодно.
Мы спустились по тропинке, ведущей на ферму.
Глава III
Я почти ничего не помню об этом вечере на Готерстонской ферме.
У меня сохранились только смутные воспоминания о гостеприимной встрече, обильном ужине, которым можно было накормить целую деревню на Востоке, восхитительно опрятной спальне, с единственным недостатком — ненавистным наследием наших предков: пуховой периной; о бессонной ночи, беспрестанном зажигании свечей и чувстве огромного облегчения, когда наконец взошло солнце и можно было встать.
Накануне я условился с Беттереджем, что зайду за ним по дороге в Коббс-Голл так рано, как мне будет угодно, что на языке моего нетерпеливого желания овладеть письмом означало: «Так рано, насколько возможно». Не дожидаясь завтрака, я взял с собой ломоть хлеба и отправился, опасаясь, не застану ли доброго Беттереджа еще в постели. К великому моему облегчению, он был, так же как и я, взволнован предстоящим открытием. Я нашел его уже одетым и ожидающим меня с палкой в руке.
— Как вы себя чувствуете сегодня, Беттередж?
— Очень нехорошо, сэр.
— С сожалением слышу это. На что вы жалуетесь?
— На новую болезнь, мистер Фрэнклин, моего собственного изобретения. Не хотелось бы вас пугать, но и вы, вероятно, заразитесь этой болезнью нынешним же утром.
— Черт возьми!
— Чувствуете ли вы неприятный жар в желудке, сэр, и прескверное колотье на макушке?. Нет еще? Ну, так это случится с вами в Коббс-Голле, мистер Фрэнклин. Я называю это сыскной лихорадкой, и заразился я ею впервые в обществе сыщика Каффа.
— Ну-ну! А вылечитесь вы, наверное, когда я распечатаю письмо Розанны Спирман? Пойдем же и получим его.