— Ямаи-сан, нужно непременно опять куда-нибудь сходить развлечься. — С этими словами Сэгава быстро нарисовал брови и подкрасил губы.
Слуга Цунакити, который уже приготовил костюм и мелкий реквизит, только и ожидал, когда Сэгава поднимется с места. Он тут же облачил актера в красивый наряд камисимоиз шаровар и куртки с вышитыми золотой нитью гербами в виде раскрывшихся цветков колокольчиков. [36]Мастер по прическам хлопотал у него за спиной, прилаживая парик с большим узлом на макушке и челкой. Через мгновение Сэгава превратился в красавца юношу, какого едва ли встретишь даже на старинных цветных гравюрах. Если бы вокруг не было людей, Комаё хотела бы нежно к нему прильнуть, отведя себе роль девушки Хацугику. [37]Она отчаянно сдерживалась, хотя на самом деле трепетала от вожделения и никак не могла оторвать от него взгляда. Теперь он предстал не в образе актера, исполняющего женские роли, каким она знала его до сих пор, а в образе безупречно прекрасного юноши. Влюбленной женщине, увидевшей, что милый на самом деле еще милее, красота его казалась неописуемой. Комаё невольно украдкой вздохнула, ощутив, что страсть разгорелась в ней с новой силой, она даже досадовала на себя за это. Сэгава же не обращал на неё ни малейшего внимания.
— Цунакити, готово наконец? — коротко бросил он тоном капризного ребенка и, сунув в рот недокуренную сигарету, встал.
В это время ученик служителей сцены, расставлявший в прихожей снятую гостями обувь, вежливо с кем-то поздоровался. Все обернулись, чтобы посмотреть, кто пришел.
— Примите поздравления с премьерой. — С этими словами в гримерной появилась красивая женщина в коротком верхнем кимоно стального цвета, волосы её были коротко обрезаны.
Комаё вскочила с места, как будто её застали врасплох, и первой из всех присутствующих вежливо поклонилась гостье:
— Поздравляю с премьерой! Прошу простить меня за то, что долго не навещала.
Женщина, её звали О-Хан, была второй женой покойного актера Кикудзё и приходилась его приемному сыну Сэгаве Исси названой матерью.
У О-Хан было овальное лицо с большими глазами и тонким, правильным носом. Хотя волосы её были обрезаны, как у вдовы, на белом гладком и нежном лбе совсем не было видно морщин. Такие черты часто встречаются у красавиц из Киото. Кукольно прекрасному лицу недоставало выразительности. Однако это была столь безупречная красота, что от шеи и до кончиков пальцев ничто не выдавало годы, а отточенное изящество О-Хан позволяло принять эту женщину за вдову придворного аристократа.
— Ваши хлопоты неустанны, не жалеете вы себя. — Она приветливо улыбнулась кланяющейся Комаё. — Как вам идет эта прическа! Это, конечно, в «Садоя» делали? Хорошие волосы как ни уложи, все будет к лицу.
— О, сплошная докука! — Комаё невольно рассмеялась. — Но с фальшивыми накладками кое-как обхожусь, прилажу так, эдак…
Со стороны сцены послышался стук деревянных трещоток.
— Пожалуйста, отдыхайте в свое удовольствие, — произнес Сэгава, обратившись к гостям, а сам решительно поднялся с места.
Вслед за ним в коридор вышел Цунакити, в руках слуга держал чайную чашку, прикрытую красной лаковой крышечкой.
Ямаи со значительным видом посмотрел на Комаё и Ханаскэ.
— Пропустить момент, когда великий Сэгава выступит в новой для себя роли было бы непростительно! — Произнеся это как бы про себя, он поднялся.
Гейши, воспользовавшись удачным предлогом, наскоро раскланялись с О-Хан и тоже вышли в коридор. Когда вся компания вновь спустилась в «преисподнюю» под сценой, Ханаскэ тихонько спросила Комаё:
— Кома-тян, это была матушка господина Сэгавы?
— Да.
— Красивая и благородная госпожа, верно? Я подумала бы, что это учительница чайной церемонии или цветочных искусств…
— Что бы ни случилось, она всегда такая: красива, подтянута, — куда до неё неотесанным дурехам вроде нас с тобой! Вот в этом-то и причина…
Заметив, что невольно повысила голос, Комаё обернулась, но в темных коридорах театральной «преисподней» никого не было, только глухо отдавался стук молотков сверху, где плотники монтировали декорации. Видимо, еще не подняли занавес.
— …Что бы я ни делала, как ни старалась бы — все напрасно. Он сказал, что в первую очередь не согласится его мать… Так обидно становится, когда об этом думаю…
— Еще ничего не решено, а будущая свекровь уже показывает свой характер, да?
Ханаскэ привыкла подлаживаться под настроение собеседника, даже если это совсем не шло к делу. В душе она считала, что это Сэгава нечестно ведет себя и виновата вовсе не одна его мать, но даже если бы она это сказала, её едва ли стала бы слушать упоенная своим чувством Комаё. Ханаскэ же знала, что ни к чему обижать людей неосторожными словами, а тем более — навлекать на себя их гнев, и она всегда говорила только то, что было уместно в той или иной ситуации. В данном случае она сказала как раз то, что думала и сама Комаё. Ведь Комаё, словно одержимая, верила, что это приемная мать актера повинна в том, что связь её с Сэгавой, хоть и стала столь прочной (это всем известно), до сих пор ни к чему не привела. Когда эта женщина говорила с ней ласково, с таким видом, будто не обидит и муху, Комаё не могла выдавить из себя ни слова, в порыве раздражения она чувствовала только досаду.
— И почему ничто и никогда в этом мире не идет так, как нам хочется! — Комаё украдкой печально вздохнула.
Когда они наконец вышли из помещений под сценой, застучали деревянные трещотки — это как раз открывался занавес. Праздничный зрительный зал, который казался совсем иным миром по сравнению с театральной «преисподней», заставил Комаё отвлечься от горьких мыслей, и она быстрыми мелкими шажками засеменила к своей ложе. Не отстававший от неё Ямаи молча без разрешения вошел в ту же самую ложу. В театре, в ресторане или в чайном доме — Ямаи обладал особым искусством липнуть к знакомым и молча проскальзывать вслед за ними куда угодно. Сидя между Комаё и Ханаскэ, Ямаи невозмутимо попыхивал сигаретой «Сикисима» и наблюдал за происходящим на сцене и в зале.
17
ПРЕМЬЕРА (продолжение)
Прекрасный юноша Дзюдзиро облачился наконец в отделанные красными шнурами воинские доспехи, и теперь он стал еще великолепнее — точь-в-точь картинка на оборотной стороне доски для новогоднего волана. Среди восторженных зрителей, единодушно провожавших взглядом мужественную фигуру Дзюдзиро, удалявшуюся со сцены по «цветочной тропе», были три женщины, которые сидели в ложе верхнего яруса восточной стороны как раз над Комаё. Одной из них, худощавой, было уже за тридцать, её невысокая прическа итёгаэсиукрашена была заколкой с мелкими кораллами, какие с давних пор привозят из дальних стран. Под бледным кимоно из тонкого шелкового крепа надето было нижнее, с мелким узором, а выпущенный ворот был серо-голубым, с крапчатым белым рисунком. Верхняя накидка из черного крепа, двусторонний пояс с расписным узором, закрепленный вместо украшения медной заклепкой для рукояти меча (тут не обошлось без какой-нибудь истории), на руке — единственный перстень из платины со скромным бриллиантом. Ничто в ней не бросалось в глаза, но все было тщательно и солидно. Вероятно, это была гейша с репутацией, имя и дом которой знали все.
Еще одной женщине было года двадцать четыре, от силы двадцать пять. Прическу, не самую высокую из тех, какие делают в парикмахерской «Садоя», подхватывала лиловая в белую крапинку лента для шиньона, а лаковый с золотыми блестками гребень был украшен жемчугом. Поверх двойного кимоно из шелка осимас оригинальным «черепашьим» рисунком из крупных неправильных шестиугольников надета была такой же расцветки накидка. Пояс из цельнотканого куска материи сиодзэс вышивкой закреплен был застежкой с драгоценным камнем, а перстни на её руках, один с редким крупным бриллиантом, другой с жемчугом, стоили больше тысячи иен. Полное продолговатое лицо её было на редкость белым, и то, что оно привлекало людские взоры не менее, чем роскошный наряд, изобличало в женщине прежде всего красавицу. А манера одеваться и накладывать грим говорила о том, что это не простая особа.