Третьей женщине было около сорока, по виду она напоминала хозяйку чайного дома, но крестьянские черты лица указывали на то, что прежде она могла быть и служанкой. Словно сговорившись, все трое отняли от глаз бинокли и, вздыхая, переглянулись:
— До чего же он хорош!
Когда наконец «с той стороны, из-за горшков с вьюнком», появился Такэти Мицухидэ в исполнении актера Итиямы Дзюдзо, красавица с прической марумагэвдруг сжала руку женщины с прической итёгаэсии тихонько, но с чувством сказала:
— Сестрица, я не в силах больше лишь тайно страдать по нему!
— Так отчего не пригласить его куда-нибудь, в удобное для вас место?
— Если бы я могла его пригласить, то не страдала бы. В те времена, когда я еще выходила к гостям, я бы непременно это как-нибудь устроила, но теперь, когда я уже не гейша, — недостает решимости, все слова пропадают. И потом, сестрица, я слышала, что у господина Сэгавы есть уже… Как бишь его, «Китайский мискант»… Мол, это очень прочная связь…
— Ах, эта Комаё? — Женщина постарше с прической итёгаэсипроизнесла это с ноткой отвращения. — Все говорят, что это чересчур бойкая особа, верно? И оттого достойная женщина вроде вас едва ли сможет с ней тягаться, так?
— Да, и потому я смирилась. А вдруг мое безыскусное признание лишь оттолкнет его… Мне тогда будет еще горше, так что…
В её речах было столько патоки, что язык, казалось, с трудом ворочался во рту.
Эти две зрительницы уже утомились от потока воспоминаний раненой старухи матери, которые звучали на сцене, поэтому они отвлеклись от пьесы и принялись озабоченно о чем-то беседовать вполголоса. Когда на «цветочной тропе» вновь показался израненный в битве Дзюдзиро, они словно бы опомнились и снова обратили свое внимание на подмостки, приблизив к глазам бинокли. Но как только Дзюдзиро упал замертво, они сразу продолжили свой тихий разговор, словно на сцене их больше ничто не интересовало.
Когда опустился занавес после десятого акта пьесы «Эхон Тайкоки», то сразу началась сцена из «Двадцати четырех почтительных детей», которая должна была быть во втором действии. Интермедию с переправой через озеро Бива пропустили, как это частенько делают в дни премьер. После того как под бурные овации завершилась сцена в саду, в которой Сэгава Исси даже исполнял акробатический трюк и уплывал в небо среди блуждающих «лисьих» огоньков, настало время поужинать. В такой час ресторан больше всего заполнен посетителями, и трое женщин из ложи верхнего яруса заняли столик у самого входа. Они наблюдали за толпой входящих и выходящих, и женщина с прической марумагэвдруг дернула за рукав ту, что была с прической итёгаэси:
— Сестрица Рикидзи, вот она, конечно же, она тут!
Посмотрев туда, куда ей указали, гейша Рикидзи увидела Комаё, с ней была Ханаскэ, а по пятам неотступно следовал не кто иной, как господин Ямаи. Комаё, озабоченная лишь тем, чтобы отыскать свободные места, прошла мимо Рикидзи, не оказав ей никаких знаков внимания, и вся троица, улыбаясь чему-то своему, устремилась в глубину зала.
Женщина с прической итёгаэси(это была гейша Рикидзи), с явной ненавистью провожая взглядом удаляющиеся фигуры, презрительно хмыкнула:
— Только посмотрите! Изображает почтенную даму… Смотреть противно… — Это было сказано так громко, что кто-то мог бы и услышать.
Гейше Рикидзи казалось неслыханной дерзостью то, что мимо неё, признанной в своем квартале старшей сестрицы, прошла с улыбкой и не поздоровалась Комаё, которая и возрастом была гораздо моложе и положением — ниже.
Рикидзи напрасно злилась, думая, что Комаё нарочно воспользовалась толчеёй, чтобы пройти мимо неё и не поздороваться. Все дело в том, что Рикидзи давно имела зуб на Комаё, поскольку та увела когда-то её патрона Ёсиоку. Конечно, она мечтала отплатить, и, если бы представился случай, Комаё из-за неё наплакалась бы вдоволь. Однако же она не могла с бранью наброситься на Комаё и поколотить её на больших банкетах, где они обе присутствовали, ведь это было бы позором и для неё самой. Рикидзи подумывала о том, чтобы выбрать момент и дать бой Комаё на сцене, к примеру, во время большого концерта гейш Симбаси. Однако подходящий случай никак не выпадал, и все оставалось по-прежнему.
Но вот сегодня, именно сегодня, план мести наконец созрел. В центре его оказалась некая Кимирю, которая когда-то была гейшей в заведении Рикидзи. Позже Кимирю стала содержанкой солидного коммерсанта, который вскоре умер, оставив ей, кроме роскошного дома с участком в сотню цубов центре квартала Хаматё, еще и десять тысяч иен наличными. Получив все это, она получила и массу свободного времени и как раз раздумывала, основать ли ей дом гейш, открыть ли гостиницу или, может быть, лучше чайный дом. Еще можно было открыть ресторан, специализирующийся на блюдах из птицы. А можно было не трогать драгоценные десять тысяч иен, чтобы они стали чем-то вроде её приданого, и тогда, если подвернется случай и если встретится подходящий мужчина, который будет ей верен, который будет любить и баловать только её, который простит ей любые капризы… — тогда не попытаться ли выйти замуж? Это, пожалуй, было бы лучше, чем без всякого опыта начать свое дело и проводить жизнь в трудах, такое будущее рисовалось ей более светлым и надежным, ведь прежде всего она пеклась о своем удобстве.
Чтобы поговорить обо всем этом, она частенько навещала дом гейш «Минатоя», принадлежавший старшей сестрице Рикидзи, и так получилось, что как раз сегодня её пригласили на спектакль в театр «Синтомидза».
В течение трех лет после того, как её выкупили из гейш, она заботилась лишь только о своем седовласом патроне — сямисэнне брала в руки, в театре почти не бывала, — и про себя считала, что натерпелась довольно. Вознаграждением было то, что благорасположение патрона простерлось до упоминания Кимирю в его завещании. Сама же Кимирю полагала, что она сделала все, что могла, и получила лишь то, что заслужила. Дальше вышло совсем по пословице: беда, коли жемчуг попадет в недостойные руки. Оказавшись свободной душой и телом, Кимирю не находила себе покоя. Посетив после долгого перерыва театр, она потеряла голову, когда увидела актера Сэгаву Исси, впервые исполняющего роль Дзюдзиро. К прежней своей старшей сестрице Рикидзи она обратилась с сумасбродной просьбой: если возможно, она хотела бы сегодня же, сразу после спектакля, встретиться с ним…
Хотя для Рикидзи все это было совершенно неожиданно и она чувствовала себя крайне неловко, ей пришло в голову, что лучший случай отомстить Комаё едва ли представится. И тогда она сказала: «Да, хорошо, положитесь на меня» — и согласилась целиком взять дело в свои руки.
Прежде всего, — думала Рикидзи, — следует поговорить с хозяйкой близкого к театральным кругам чайного дома „Кикё”. Воспользовавшись расположением этой старухи, которую в театре знал всякий, Рикидзи немедленно ей открылась и попросила передать Сэгаве просьбу хотя бы ненадолго заглянуть вечером в чайный дом «Куцува» в районе Цукидзи. Благодаря посредничеству опытной в подобных делах хозяйки чайного дома «Кикё», все пошло как по маслу. Как говорится, «родить легче, чем родов бояться», и уже во втором действии, к концу сцены в чайной «Кавасё», [38]благоприятный ответ заставил часто биться сердце дамы с прической марумагэ(это была Кимирю), а также дамы с прической итёгаэси(это была Рикидзи). Третьей дамой в ложе была хозяйка чайного дома «Куцува». Когда она узнала, каков был ответ актера, то, не дожидаясь конца знаменитого эпизода возле жаровни котацу, [39]поднялась с места. Пояснив, что хочет вернуться немного пораньше, чтобы все подготовить, и что она будет ждать гостя у себя в чайном доме, хозяйка покинула ложу, по пути разок шлепнув Кимирю по спине.
Теперь, когда все решилось, от той Кимирю, которая недавно была так смела в речах, не осталось и следа. Охваченная волнением, она все больше молчала и даже в ответ на шутку хозяйки чайной лишь покраснела, но не смогла выдавить из себя ни слова.