Наконец Сагредо выплескивает свое раздражение против тех, кто ограничивает величие Вселенной: «Кроме того, в чем смысл утверждения, что пространство между Сатурном и неподвижными звездами, которое эти люди называют слишком напрасным и бесполезным, пусто и не содержит никаких тел? Может быть, речь идет о том, что мы их не видим? И что же: четыре спутника Юпитера и окружение Сатурна появились на небесах лишь в тот момент, когда мы смогли разглядеть их, а раньше их там не было? Разве не существовало бесконечное число других неподвижных звезд еще до того, как люди увидели их? Туманности когда-то казались маленькими белыми лоскутками; неужели мы с помощью телескопов превратили их в скопление ярких и прекрасных звезд? О невежество человеческое, самоуверенное и безрассудное!»
Таким образом, чтобы вообразить бесконечную Вселенную, достаточно было отдать должное всемогущему Богу.
XVI «Буря многих наших мучений»
На протяжении всей осени 1629 г. Галилей трудился над «Диалогами», которые завершил как раз накануне Рождества. Здоровье ученого в этот период оставалось неплохим, помешав работать лишь один раз, в начале ноября, когда сестры Мария Челесте и Луиза посылали ему для лечения пять унций травяного сбора на винном уксусе и сироп из лимонных корок, чтобы смягчить неприятный вкус лекарства.
Сестилия взяла на себя хозяйственные хлопоты в доме Винченцо, она нежно заботилась и о нуждах Галилея-старшего, так что сестра Мария Челесте, очевидно, нашла иной способ помогать отцу. В одном из ее писем упоминается, что она занята перепиской набело текста «Диалогов». Галилей создавал главы в разное время, на листах разного формата, и теперь требовалось страницу за страницей аккуратно переписать все сочинение, чтобы передать его в таком виде издателю, включив, где это требовалось, все поправки и дополнения в основной текст. Когда сестра Мария Челесте говорит про ritagli («скрепки» или «вставки»), находящиеся в ее распоряжении уже в ноябре 1629 г., напоминая отцу, что тот обещал выслать все дополнения, прежде чем она сядет за работу, то, вероятно, имеет в виду фрагменты «Диалогов», поступавшие к ней по частям. (Оригинальная рукопись «Диалогов» не сохранилась, нет и других свидетельств того, чьей именно рукой была написана копия для издателя.)
В коротком последнем дне «Диалогов» - четвертом по счету - Галилей возвращается к материалу, представленному ранее в «Трактате о приливах» кардиналу Орсини в 1616 г.; там он рассматривал морские приливы и отливы как неизбежный результат двух типов движения Земли: вращения вокруг собственной оси и обращения вокруг Солнца - когда Земля вращается, суточный темп движения вступает во взаимодействие с годовым обращением, вызывая колебания Мирового океана. Сальвиати в своей речи заявляет, что не просто движение Земли оказывает влияние на приливы и отливы, но само их существование демонстрирует это движение.
После того как Симплицио отвергает эту идею как «выдумку», собеседники усложняют и без того непростую картину работы приливов и отливов: как они меняются во времени, в объеме, по высоте в зависимости от того, в какой части света ведется наблюдение. Сальвиати высказывает предположение, что усилия, направленные на разъяснение этих аномалий исключительно в Средиземном море, уже привели в буквальном смысле к гибели Аристотеля: «Говорят, что из-за этих различий и неясности их причин самому Аристотелю он, после долгих наблюдений с утесов Эвбеи, однажды в отчаянии бросился в море, добровольно уничтожив себя».
Развязка этого дня, когда трем участникам дискуссии пришло время подводить итоги, потребовала немалой дипломатичности, потому как текст третьего и четвертого дней явно выводил вперед аргументы в поддержку Коперника, в то время как общий тон книги необходимо было выдержать так, чтобы все это выглядело лишь гипотезой, как обещал Галилей папе Урбану.
Ответственность за подведение итогов первым берет на себя гостеприимный Сагредо: «В разговорах наших на протяжении последних четырех дней мы выдвигали весомые аргументы и свидетельства в пользу системы Коперника, среди которых три категории представляются мне наиболее убедительными: во-первых, те, что основаны на остановках и возвратном движении планет, их приближении и удалении от Земли; во-вторых, на вращении самого Солнца и наблюдениях за перемещением пятен по его поверхности и, в-третьих, на приливах и отливах океанских вод».
Но Сальвиати (он же сам Галилей), хотя и вел дискуссию именно в этом направлении, в конце концов отказывается поддержать Коперника. Он заявляет, что «это изобретение» - то есть гелиоцентрическая система - «может легко привести к глупым галлюцинациям и глобальным парадоксам».
Подобной уклончивостью Галилей пытался смягчить свою убедительную, а зачастую и страстную защиту идей Коперника. В конце «Диалогов» он постарался угодить папе Урбану, выражая желание доставить удовольствие Его Святейшеству продолжением и развитием философии, изложенной в «Оценщике», - ее центром была идея, что Бог и Природа обладают безграничными средствами для создания явлений, наблюдаемых человеком. Но Галилей вкладывает эти слова в уста Симплицио, и это измельчает и обесценивает их. Поклонник Аристотеля утверждает:
«Что касается бесед, которые мы вели, и в особенности последней - о причинах приливов и отливов океана, меня они по-прежнему не переубедили, но те слабые представления, на которых я воспитан и обучен, вынуждают меня признать, что ваши мысли выглядят более остроумными, чем многие другие, что я прежде слышал. Я не считаю их истинными и убедительными; на самом деле, имея всегда перед мысленным взором более крепкую и мощную доктрину, о которой я прежде слышал от наиболее уважаемых и ученых людей, перед коей любому должно умолкнуть, я знаю, что, если бы спросили: мог ли Бог в Его безграничной силе и мудрости придать водам то движение, которое мы видим, не прибегая к колебанию сосуда, вы оба ответили бы без колебаний: да, Он мог бы, и Он знал бы, как сделать это множеством способов, недоступных нашему уму. На этом основании я заключаю, что, раз это так, было бы чрезмерной дерзостью для кого бы то ни было ограничивать Божественную силу и мудрость собственными вымыслами».
И на этом друзья расстаются, полные надежд на дальнейшее увлекательное обсуждение тех же захватывающих тем в будущем.
Завершая работу над «Диалогами», Галилей предполагал, что текст необходимо будет представить на рассмотрение цензуры. Не только сочинения на столь болезненную тему, как структура Вселенной, но вообще все книги в пределах католической Европы подвергались цензурированию, согласно папской булле, изданной в 1515 г. Львом X. Писатели, желавшие опубликовать свои труды, говорилось в этом указе, должны подавать рукописи для рассмотрения епископу или назначенному им представителю, а также местному инквизитору. Издатели, начинавшие подготовку книги к печати без одобрения этих лиц, подлежали отлучению от церкви, уплате штрафа, а уже отпечатанный тираж надлежало сжечь, Для особого случая, каким являлась Германия, охваченная Реформацией, папа Лев пятью годами позже, в 1520 г., издал специальную буллу, запретив издание любых сочинений, вышедших из-под пера Мартина Лютера, когда бы они ни были созданы.
Римская Инквизиция после реорганизации в 1542 г. взяла на себя наблюдение за издательскими проектами в Италии и в 1559 г. представила первый Индекс запрещенных книг. В 1564 г., после Тридентского собора, были введены более жесткие ограничения, в соответствии с которыми как авторы, так и печатники могли быть отлучены от церкви за издание книг, признанных еретическими. Даже читатели таких текстов подлежали наказанию. Сходным образом продавцы книг обязывались иметь под рукой список всех изданий, находящихся у них на прилавке и на складе, и в любой момент они должны были принять инспекцию, присланную епископом или инквизитором.
Все предыдущие публикации работ Галилея прошли тщательную проверку, поскольку итальянские издатели более строго, чем все остальные, следовали правилам, особенно в Риме, где заседал Трибунал Святой Инквизиции. «Звездный посланник», напечатанный в Венеции, был допущен к публикации особым органом Венецианской республики, известным как Совет Десяти, а также получил одобрение «Почтеннейшего отца Инквизитора, старейшин Падуанского университета и Секретаря Венецианского Сената», и все эти лица клялись, «что в книге, названной “Sidereus Nuncius”, написанной Галилео Галилеем, нет ничего противоречащего Святой Католической Вере, принципам или добрым традициям и что она достойна того, чтобы быть напечатанной».