1948–1950

Старлайт знала, что за ней наблюдают; знала еще до того, как увидала двоих мужчин, стоящих перед магазином меднодобывающей компании. Она ведь была женщиной, да к тому же аниюнвийя, и поэтому почувствовала, как ее обшаривают глаза еще тогда, когда переходила улицу от скобяной лавки.

Ей это не понравилось, потому что было не в первый раз.

Шагая и смотря прямо перед собой, женщина не подала никакого знака, что заметила парочку. Это были братья – огромные и грязные. Белые Лаутоны. Поговаривали, что они живут в своей хижине вместе со зверьми. По всей округе о них шла слава как о знаменитых бутлегерах, и, хотя Старлайт ничего не имела против самогонщиков, все-таки в их присутствии она почувствовала себя неуютно. В местечке, где об изысканных манерах слыхом не слыхивали, эти двое были просто выродками. Когда Старлайт проходила мимо, они открыто пялились на нее, и она чувствовала, как распаляются они от похоти. И спешила пройти мимо.

Вскоре неприятное ощущение отпустило ее, и она снова начала улыбаться. Улыбка придавала ее лицу приятное, но несколько загадочное выражение, и Старлайт заметила, что прохожие как-то странно на нее посматривают. А, ерунда. Она чувствовала себя замечательно, потому что думала, что опять влюбилась. Ей хотелось знать, правда ли это, и сможет ли она почувствовать то, что когда-то чувствовала с Дэйном. Ей хотелось также знать, как на это отреагирует сын. И Таводи.

Натан Берд был хорошим человеком: мягким, нежным, отзывчивым. Его семья приехала сюда из Этоуа много лет назад. Сам Натан стал торговцем и открыл небольшой магазинчик. У него были огромные глаза и нежный голос.

Старлайт дошла до угла все еще слегка улыбаясь про себя. Подчинившись какому-то импульсу, она оглянулась через плечо и осмотрела улицу. Лаутоны сошли с приступки магазина и выперлись на середину улицы, смотря ей вслед.

– Куда ты отправляешься, когда вот так запросто уходишь?

– Никуда. Всюду. Я здесь с тобой. Остаюсь.

– Иногда, Дэйн, ты меня просто пугаешь.

– Почему?

– Потому что я никак не могу тебя понять. Ты никогда не останавливаешься. Мы встречаемся, занимаемся этим, и после мужчины обычно засыпают. А я слышу, как твой мозг продолжает работать.

– А почем тебе знать о других мужчинах? Со сколькими ты уже спала?

– Ты понимаешь, о чем я. Ты не можешь расслабиться.

– Я расслаблен.

– Нет. О чем ты все время думаешь?

– О том, что Таводи был прав. Девушкам нравится этим заниматься, но еще больше нравится об этом говорить.

– Почем тебе знать о девушках? Со сколькими из них ты спал?

– Ага!.. Ты быстро учишься спорить, Сисси.

– Всем женщинам известно, как это делается.

– Ага, это точно.

– Но почему же ты не можешь расслабиться, отдохнуть?

– Ты здесь совершенно ни при чем. Просто бывает так, что я не могу отвлечься. Не могу отключиться.

– О чем же ты думаешь? Эй, я тебя спрашиваю.

– О том, кто я такой, куда и зачем иду, что буду делать с колледжем. Иногда я размышляю о Старлайт и Таводи, и какое это счастье, что они у меня есть. Думаю о том, какой будет моя жизнь, куда забросит судьба.

– А о нас ты когда-нибудь думаешь?

– Я думал об этом тогда, в первый раз, у реки. Как сияли твои ноги, какая ты смуглая. Вспоминаю о том странном разговоре возле амбара твоих родителей. Тогда мне казалось, что я по-настоящему сроднился с тобой. Я помню все, чем мы с тобой занимались, Сисси.

– Но это просто воспоминания. А ты никогда не задумывался о будущем? Я имею в виду нашем будущем? Черт, как ты притих. Нет, оставь меня в покое, я хочу домой. Я иду домой…

День клонился к закату, апрель. В горах все еще прохладно. Завтра снова пропуск занятий. Старлайт это не понравится.

Он шел свободно, легко неся в руках «Яростного».

В кармане, вместе с рыболовными крючками и щепоткой соли, лежал старинный компас, который подарил ему Таводи: древняя штучка, сделанная в Колорадо в конце прошлого века. Дэйн нес с собой небольшой сверток – одеяло. Спальный мешок он оставил в хижине несколько дней назад. Вместо мокасин он надел старые ботинки, не рискуя проверять активность змей после зимней спячки. На коже уже имелась отметка укуса молодой гремучки – тварь, почитающаяся священной у аниюнвийя.

Дэйну нравились леса. Как он сможет когда-нибудь отсюда уехать? Если эта жизнь, действительно, бесконечна, то ему это по вкусу. Но это вряд ли. Он чувствовал, знал это. Потому что замечал Происходящие перемены: Таводи стареет и когда-нибудь умрет, Старлайт, увлеченная Натаном Бердом, вскоре выйдет замуж. Сам он, наверное, уедет учиться в колледж.

Дэйн замер, услышав справа впереди какой-то шорох.

Он стоял совсем тихо, прислушиваясь и подняв голову вверх, стараясь уловить какой-нибудь запах.

И снова шорох, скорее какое-то поскрипывание, словно перекручивали кожу. Затем Дэйн услышал, как лошадь споткнулась о камень, и мужской, грубый и низкий голос.

Снова шум.

Дэйн добрался до деревьев и опустился на землю, двигаясь ползком сквозь кустарник и прислушиваясь. Он увидел заворачивающую направо дорогу и с огромной осторожностью приподнялся, чтобы заглянуть налево.

Лошадь стояла у обочины и пощипывала травку. В седле сидел наездник: лицо его было отвернуто от Уайи. Он пил воду из фляги. Уайя разглядел грязнозеленые штаны, рубашку чуть посветлее, шляпу. Шериф. Что он здесь делает?

Ездок опустил флягу, закрутил крышечку и небрежно повесил ее на луку седла. Затем потянулся, и лошадь быстро подняла голову, взглянула на него и снова принялась жевать траву.

Уайя видел, как шериф спешился и закинул поводья на сук дерева. Затем сел и передвинул кобуру с пистолетом так, чтобы чувствовать себя удобно. Уайя ждал.

Прошло много времени – он видел, как шериф дважды нетерпеливо взглянул на часы, – когда Уайя услышал шум машины, заглушающий звон насекомых. Он услышал его раньше шерифа и передвинулся таким образом, чтобы его нельзя было заметить с дороги, если выезжать справа. Но шериф оставался в поле его зрения, и Уайя увидел, как он поднялся и отряхнул со штанов пыль.

Когда появился старый затрепанный «джип», Дэйн его сразу же узнал. Машина принадлежала Лаутонам. Он залег совсем тихо и подвинул «Яростного» так, чтобы в любой момент суметь прицелиться. О Лаутонах говорили много и никогда не говорили ничего хорошего.

«Джип» остановился, и братья выбрались наружу. Уайе казалось, что он может унюхать их, настолько они были близко. Старший был больше, грязнее и грознее и первым подошел к тому месту, где стоял шериф.

Уайя мог спокойно слышать их разговор.

– Шериф, – сказал старший.

– Вы опоздали, – ответил тот.

– Но мы здесь, – ответил старший, – так что давай поговорим.

– Главное не затягивать, – произнес шериф, – встречаться с вами в открытую небезопасно.

– Все ж таки лучше, чем в городе, – впервые открыл рот меньшой.

– К делу, – сказал шериф резко.

– У нас есть классный замес, который мы можем поставить. Куда хошь, – сказал старший. Младший Лаутон отошел в сторону и принялся мочиться в нескольких футах от шерифа. Тот взглянул на него с отвращением.

– Сколько вы хотите?

– Сколько тебе нужно? – переспросил старший.

– Галлонов пятьдесят сойдет?

– На здоровье, шериф. Плати, получай.

– Плата – по получении, – быстро сказал шериф. – Как обычно.

– Нет, сейчас, – сказал старший. Он сунул руку в карман, и шериф напряженно отпрянул. Старший ухмыльнулся и вытащил кусок жевательного табака. Младший подошел и стал внимательно наблюдать за ними.

– Половину – сейчас, половину – по получении, – отрезал шериф. – Я не таскаю на встречи с вами подобные суммы.

– Чертовски умно с твоей стороны, шериф, – сказал младший Лаутон, пронзая Шерифа холодными голубыми глазами. Старший откусил небольшую порцийку и предложил табак остальным. Шериф покачал головой. Младший вгрызся в кусок, помотал головой, отрывая порцию, а затем отдал табак старшему. Оба брата смотрели на шерифа. Молча.