— Когда умер отец, ко мне пришла делегация от Синьории, они заявили мне, что их отрядили шестьсот флорентийцев — тех, кто пожелал… упрашивал меня… принять от Пьеро полномочия и править городом.

Мне передавали эту историю. Она скоро сделалась во Флоренции притчей во языцех, едва ли не легендой.

— Я ответил им, что не гожусь, что я еще слишком молод — мне только двадцать один год. Сказал, что у меня недостаточно жизненного опыта… — Лоренцо снова помолчал. — Они даже не стали слушать мой отказ. Я тут же вспомнил о Джулиано — ведь мы, разумеется, будем править вместе. Правда, ему всего семнадцать, но… — Сжав губы в жесткую линию, Лоренцо смотрел перед собой в одну точку. — В нашем семействе давно вошло в традицию, что у власти сообща стоят родные братья. Здесь, во Флоренции… Мой великий дед Козимо и его брат Лоренцо. Мой отец вместе с дядей Джованни. Кто я такой, чтобы не оправдать ожиданий и пренебречь всеми любимым обычаем? Но разве мне, человеку раздражительному, нетерпимому, мстительному и сумасбродному, вкупе с братом-желторотиком под силу обеспечить Италии мир? — Он прижал ладонь ко лбу и добавил:

— Я глядел на тех делегатов и понимал, что они возлагают на меня непосильную ношу.

— Отчего же непосильную?

— Оттого, Катон, что Флоренция — республика, а не монархия. А они предлагают мне сделаться их королем. Правда, королем некоронованным. Без казны и без войска. Несмотря на мой возраст, я должен не только научиться вникать в дела управления самой Флоренцией, но и ухитриться не ущемить при этом власти других итальянских герцогов и Папы Римского. Уметь поладить с августейшими европейскими властелинами, с султаном Оттоманской империи… И все это на правах обычного гражданина!

Я молчала, обдумывая услышанное. Раньше мне и в голову не приходило вдаваться в такие подробности нынешнего положения Лоренцо.

— А через несколько месяцев грянули события в Вольтерре. — Его оливковая кожа вдруг посерела. — Я совершил серьезную ошибку, когда встал на сторону владельцев квасцовых рудников… вместо того чтобы поддержать сельчан. Они пренебрегли моими распоряжениями, и тогда я позволил бесчеловечным conditori [13]разместить возле деревни войско наемников.

— Но вы же не отдавали войску приказа напасть на деревню, Лоренцо! Это все знают.

— Нельзя было вообще отводить туда войско! Вот где я просчитался — по молодости, по неопытности. — Он раздосадованно покачал головой. — А все моя гордость!

— В таком случае откажитесь от должности, — подначила я.

— Нет! — выкрикнул он. — Что у тебя за мысли!

— Я не взаправду. Вы рождены властвовать, Лоренцо.

Он сидел, упершись локтями в колени и положив голову на ладони. В этой позе было столько человечности и непритязательной простоты, что я прониклась к нему еще большей симпатией.

— Во Флоренции я сейчас cappa della bottega, [14]старший управляющий. Я должен хорошо делать свою работу и не жалеть сил для той роли, которую мне отвело Провидение. Флоренция слаба в военном отношении, значит, надо искать иные пути для выживания. Через финансовое влияние. Торговыми способами.

— Вам это вполне по силам, — заметила я. — К дипломатии у вас явный талант.

— Даже если это так, мне все равно нужно загладить вину перед Вольтеррой, — обдумав мои слова, сказал Лоренцо. — Сделать для них что-нибудь.

— Постройте там приют для сирот, — предложила я. — А вдовам отправьте вспомоществование.

— А для опороченных девиц что мне сделать?

«Опороченных… — подумала я. — Меня тоже когда-то опорочили в родном городке».

— Вышлите туда учителей, — посоветовала я.

— Учителей? — удивился Лоренцо.

— Раз уж девицы лишились доброго имени, пусть наверстают его образованием.

— Вот слова истинно ученого человека, — улыбнулся Лоренцо. Впервые за время разговора в его глазах промелькнула веселая искорка. Помолчав, он добавил:

— Платон такую идею одобрил бы. Он считал, что дарования половины афинского населения пропадают втуне, поскольку женщины отстранены от государственных и военных дел. Я недавно начал спонсировать Пизанский университет, — неожиданно сообщил он. — Он сейчас в упадке, переживает не лучшие времена. Можно будет пригласить преподавателей оттуда и из нашего, Флорентийского, университета и направить их в Вольтерру.

Смерив меня одобрительным взглядом, Лоренцо заключил:

— Твой образ мыслей мне очень по сердцу, Катон!

— Лучшей похвалы я не пожелал бы. Это комплимент не только мне — моему отцу тоже, — ответила я, чувствуя, что краснею.

Хотя Лоренцо высказал одобрение лишь моему уму, но он наверняка пригласил меня для того, чтобы испросить доброго совета, и действительно, одной беседы хватило, чтобы заново возжечь в наших отношениях прежний странный проблеск чувства.

Оживленные голоса, донесшиеся из заднего церковного притвора, как нельзя кстати отвлекли нас от тяжелого неприятного разговора. Во дворик высыпала ремесленная артель Верроккьо. Каждый нес в суме дневную снедь.

Леонардо, очевидно, заприметил меня еще в часовне, потому что направился прямиком к нашей скамье. Приблизившись, он пробормотал «синьор» и поклонился Лоренцо на манер изысканного придворного. Тот ответил на приветствие учтивым кивком. Я встала, чтобы обнять сына, но по его натянутости и неловкому молчанию вдруг поняла, как он теряется в присутствии Лоренцо де Медичи. У него не укладывалось в голове, каким образом его некогда скомпрометированная мать — пусть и в мужском обличье — может претендовать на дружбу столь знатной особы, фактического правителя Флоренции. А мне так хотелось свести их запросто!

— Что у тебя в сумке? — спросила я.

— Кухарка маэстро посылает нам из боттеги хлеб, сыр и вино, а если повезет, то и что-нибудь тушеного.

Леонардо раскрыл суму и вынул половинку черного хлеба и толстый ломоть желтоватого сыра. И то и другое он, недолго думая, разломил на три части и угостил нас с Лоренцо. Снова заглянув в суму, он извлек оттуда глиняный горшок и ложку.

— Не так-то просто было уговорить ее не накладывать мне мяса, — заявил он, подавая горшок Лоренцо.

Тот не отказался и принялся макать хлеб в похлебку.

— Совсем без мяса? — уточнил он.

— Я его не ем. Рыбу и птицу — все, что имеет лицо, — тоже в рот не беру.

— Невероятно, — прокомментировал Лоренцо, протянув мне горшок и ложку.

— Отцы Церкви, кстати, назвали бы это ересью, — зачерпнув похлебки, добавила я.

— Отцы Церкви… — невнятно повторил Лоренцо и тяжело вздохнул.

Видя, что он замолк, я сочла за лучшее сменить тему.

— У Лоренцо есть конь по имени Морелло. Они соперничают в преданности друг другу, — сообщила я сыну.

Леонардо немедленно просиял.

— Каков ваш конь с виду? — спросил он Лоренцо и тут же весь обратился в слух.

— Очень красивое создание. Гнедой с белыми бабками, на лбу белая звездочка. На бегу он гордо выгибает хвост дугой, а ноги у него словно стальные. Но больше всего я люблю у Морелло его голову. Она просто великолепна — вытянутая, изящная, с черными влажными глазами…

Леонардо улыбался, видимо представляя описываемого скакуна во всех красках. Он даже глаза прикрыл от удовольствия.

— Я неравнодушен ко всем живым существам, но никого не люблю так, как лошадей. В них столько достоинства, силы и вместе с тем — столько неги! С лошадью можно очень сильно сдружиться.

Лоренцо кивал, очевидно проникаясь эмоциями Леонардо. Мне показалось, что слова моего сына вошли ему в самое сердце.

— Есть ли у тебя конь? — поинтересовался Лоренцо.

— Нет, у меня нет времени за ним ухаживать. И денег на это тоже нет. Но если меня приглашают покататься верхом, я, конечно, не отказываюсь. Зато я сдружился с дядиным мулом, — улыбнулся Леонардо, поглядев на меня. — Мы с ним старые приятели.

— В моей конюшне нет недостатка в красивых скакунах, Леонардо, — произнес Лоренцо. — Прошу, не стесняйся и выезжай на любом из них. — В его голосе я не ощутила и нотки высокомерия или бахвальства.