— Помочь? — кивнув на скамейку, осведомился Лоренцо.

— Пожалуй, не надо, — небрежно ответила я, перевернула скамейку и вошла в лавку.

Обойдя прилавок и стараясь проделать это ловко и расторопно, я положила скамейку и инструменты на пол и поклонилась гостю.

— Добро пожаловать, синьор.

Он поклонился в ответ.

— Называй меня Лоренцо. Так меня зовут все друзья.

Я, как и в нашу встречу в боттеге у Верроккьо, неожиданно осмелела и спросила:

— Вы уже причисляете меня к своим друзьям? Мы ведь едва знакомы.

— Но ты приходишься дядей одному из самых многообещающих художников Флоренции, к тому же ты ученый человек и своими руками создал такую замечательную аптеку… — Лоренцо посмотрел на меня в упор:

— Если даже мы не друзья, то, надеюсь, скоро ими станем.

— Где же синьор Боттичелли? — поинтересовалась я, тщетно пытаясь скрыть, как я польщена его ответом.

— Непостижимо, но после той нашей встречи Сандро заперся у себя в апартаментах. Он просил извиниться за него.

Увидев в шкатулке колокольчик, Лоренцо предложил:

— Может быть, помочь тебе его подвесить?

Его легкость обращения изумляла меня и приводила в восторг. Любой самый незначительный человек рядом с ним немедленно начинал чувствовать свою нужность и важность. Теперь я понимала, почему вся Флоренция от него без ума.

Я подала ему колокольчик, молоток и гвозди, а сама взяла скамеечку. Мы вдвоем прекрасно провели утро, дискутируя о наилучшем местоположении для колокольчика и вышучивая друг друга за то количество погнутых гвоздей, которое мы вогнали в дверную раму в неуклюжих попытках прибить вышеупомянутый колокольчик. Я провела Лоренцо по своей аптеке и кладовой, одновременно отвечая на нескончаемый поток вопросов о действенности тех или иных трав и о правильном приготовлении снадобий и припарок против подагры — болезни, от которой жестоко страдали дед и дядья Лоренцо и которая уже приблизила к смертному одру его отца.

Затем я принесла приготовленное загодя угощение. Мы уселись на скамьи по обе стороны прилавка и принялись за еду. Лоренцо поглощал виноградно-оливковую запеканку с таким утонченным смаком, что невольно напомнил мне папеньку, мысль о котором отдалась во мне немой болью. Я зачарованно внимала ему, а он выбирал темы одна интереснее другой, увлекался заведомо неторными тропами для того лишь, чтобы повернуть вопрос неожиданной стороной, открывая все новые его грани, и потом умело и продуманно возвращал нас к главной линии разговора. За беседой Лоренцо не забывал намазывать хлебные ломти козьим сыром, сверху накладывал запеканку и отправлял всю горку в рот, а пока прожевывал, побуждал меня высказывать свое мнение, отвечать или возражать, если я была не согласна. До сей поры я ни разу не сталкивалась с таким странным сочетанием — интеллектуальный аппетит.

Вначале мы вели полемику по поводу фундаментальных сил — истины, времени, стойкости и справедливости. В своих рассуждениях Лоренцо все более открыто апеллировал к Сократу. Он укалывал меня язвительными вопросами, которые только множили число вопросов, так что в конце спора, хотя мы не пришли к вразумительному заключению или согласию, я все же извлекла для себя неплохой урок.

— В каком университете ты учился? — поинтересовался Лоренцо после еды, вытирая руки льняным полотенцем, лежавшим тут же, на прилавке.

Я могла и солгать, но побоялась уличения и сказала правду.

— У моей семьи не было средств на мое образование, но мой отец — ученый. Он один наставлял меня во всех науках.

— Может, я знаком с ним? — заинтересованно посмотрел на меня Лоренцо.

— Нет, вряд ли…

Я поглядела на поднос, на котором от нашей скромной трапезы остались одни крошки. Больше ничего — даже ни корочки сыра.

— Вы, видно, проголодались, — заметила я, нарочно меняя тему.

— Найдется ли у тебя еще немного?

Лоренцо указал на пустое блюдо, где еще недавно была запеканка. Я усмехнулась:

— Какой вы ненасытный!

Лоренцо засмеялся — мне очень полюбился его смех.

— Я разборчивый, — поправил он.

— Посмотрю, осталось ли что-нибудь на противне. — Я взяла блюдо и направилась к двери. — Запеканку готовит моя соседка, синьора Серрано. Я бы с удовольствием пригласил вас в гостиную, но там до сих пор не прибрано, — извинилась я, уже поднимаясь по лестнице.

— Ничего страшного, — прозвучал его голос прямо над ухом.

От неожиданности я резко обернулась — Лоренцо поднимался вместе со мной.

— Ты еще не бывал у Сандро. Но художнику все прощается.

Затаив дыхание, я заклинала, чтобы не наткнуться в гостиной на беспорядок, и попутно размышляла: «Это что-то новенькое: я веду мужчину в свои личные покои — и не кого-нибудь, а самого Лоренцо де Медичи!»

На первом этаже он огляделся и решительно направился к живописно вышитой гардине, доставшейся мне по наследству от маменьки.

— Что ты так смотришь? — обернулся он ко мне. — Ты, кажется, хотел сходить за лакомством синьоры Серрано…

— Конечно-конечно… — пробормотала я и стала подниматься на третий этаж.

Очень скоро я вернулась с известием, что мы прикончили все до последней оливки и виноградины. Лоренцо стоял у окна спиной ко мне и чрезвычайно увлеченно что-то рассматривал. Услышав мои шаги, он обернулся, и на его лице я прочла явное замешательство. Он держал в руках книгу.

— У тебя есть список с «Асклепия», — полувопросительно произнес он.

Кровь схлынула с моих щек.

— Вероятно, есть, — пролепетала я, — если только он не ваш собственный…

Это была жалкая шутка, что и говорить. Лоренцо усмехнулся, но уже по-другому — мрачновато, безрадостно.

— Это алхимическое произведение, — заметил он.

— Кое-кто даже считает его еретическим, — прибавила я. — Хотя его многие читали.

— Но читали в латинском переводе, а этот на греческом. Стало быть, ты читаешь «Асклепия» по-гречески…

— Видимо, да, — еле слышно согласилась я.

Книга была из числа тех ценных томов, которые папенька и Поджо Браччолини переписывали много лет назад.

— Твой отец, должно быть, и вправду большой ученый, — произнес Лоренцо.

Он принялся разглядывать меня с неподдельным любопытством, как ребенок игрушку-головоломку, а я тщетно придумывала способ увести в сторону ход его мыслей, опасный для моего нового воплощения.

— Я хотел бы пригласить тебя к себе, — наконец сказал Лоренцо, — на семейный ужин. С нами будет отец, Сандро и еще несколько гостей. Через два дня, к вечеру. С чего ты разинул рот?

— Разве я разинул?..

— Лягушке впору запрыгнуть.

— Вы приглашаете меня во дворец Медичи — любой был бы ошеломлен.

— Катон, за одно только утро мы с тобой обсудили обширный ряд научных тем, к тому же ты читаешь «Асклепия» по-гречески. Я не вижу ничего странного в том, что подобный человек сядет за мой стол и разделит со мной ужин.

— Что ж… — не нашла я лучшего ответа.

— Мне пора, — обняв меня на прощание, объявил Лоренцо. На лестнице он обернулся и ослепительно улыбнулся. — Вот видишь, я оказался прав — мы теперь друзья.

Через два дня, заперев лавку и отправившись — новообретенной походкой — по улицам Каппони и Гвельфа, я все еще не могла поверить в происходящее. Затем я свернула на улицу Ларга, необычайно широкую и оживленную, где все тем не менее дышало величавостью и спокойствием, а здания впечатляли размером и пышностью.

Справа остался аскетичный фасад монастыря Сан-Марко. Оттуда донесся согласный хор распевающих псалмы голосов. Далее следовали несколько скромного вида домов и лавка дорогих шелков без вывески. Видимо, ее постоянные посетители давно знали адрес и не нуждались в дополнительных внешних приметах.

Зная, что дворец Медичи где-то совсем близко, я начала высматривать стражей, но уже в следующий момент по правую руку от меня вырос внушительный дворец, а ни одного охранника или воина поблизости я так и не приметила.

Возле этого огромного трехэтажного особняка, под лоджией, опоясывавшей угол здания, стояло множество людей. Часть их разместилась на встроенных в наружную стену каменных скамьях. Все громко разговаривали и отчаянно жестикулировали, отстаивая собственное мнение. Были среди них и такие, кто, сблизив головы, тихо и поспешно обсуждал какие-то дела. Здесь, под угловым балконом дворца Медичи, шли торги: предприниматели заключали сделки. Теперь я заметила, что через парадные ворота купцы беспрестанно входили и выходили на улицу Ларга.