Миммо отнесся к этому слишком серьезно. Ничего смешного в этом не было.
А ведь Турок прав, могла случиться настоящая перемена в его жизни. И Миммо не сомневался, что у него-то уж точно носорожья шкура, он убедился в этом не однажды, бродя в утренние заморозки с овцами.
Надо было только доказать это.
Да, он чувствовал, что создан для рыбалки в открытом море, для арктических морей, где ночью светит солнце.
К тому же он просто не мог больше жить с родителями, каждый раз, возвращаясь домой, он думал, что с ума сойдет. Он запирался в комнате, лишь бы не быть рядом с отцом, но по-прежнему чувствовал, что присутствие этого ублюдка просачивается сквозь стены, как смертельный яд.
Как же он его ненавидел! Он сам точно не знал, как сильно он его ненавидит. Эта мучительная ненависть причиняла ему боль, эта злоба отравляла его существование постоянно, не покидая его ни на миг, он научился существовать с ней, но наделся, что сможет покончить с ней в один прекрасный день — в тот день, когда уедет из родительского дома.
Уедет.
Да, уедет. Далеко.
Между ним и отцом должен был расстилаться как минимум океан, чтобы он смог почувствовать себя наконец свободным.
Отец только и знал, что указывать ему, говорить, что он ни на что не годен, дурак бесхребетный, даже за четырьмя овцами уследить не может, что он одевается как идиот и что если он хочет, может катиться, потому что никто его не держит.
Но почему он не уходил, почему продолжал губить свою жизнь рядом с человеком, которого ненавидел?
Потому что он ждал подходящего случая.
И подходящим случаем была Аляска.
Сколько раз в поле он мечтал о том, как скажет об этом отцу. «Я еду на Аляску. Мне здесь больше не нравится. Извини, если я не был таким сыном, который был тебе нужен, но и ты не был отцом, который нужен мне. Прощай». С каким удовольствием он сказал бы это! Да, именно это. Поцеловал бы мать, брата и уехал.
Единственной проблемой был билет. Он стоил кучу денег. Когда он зашел спросить в туристическое агентство, девушка за стойкой посмотрела на него как на чокнутого, а потом, через четверть часа подсчетов, выдала цену.
Три миллиона двести тысяч лир.
Однако, сумма!
Именно об этом он и думал, когда услышал, как в комнату входит брат.
— Пьетро, я тебе должен кое-что сказать…
— Я думал, ты спишь.
— Нет, я думаю.
— А…
— У меня хорошие новости про Аляску. У меня есть одна мысль, как достать денег.
— Какая?
— Слушай. Ты мог бы попросить у родителей Глории, твоей подружки. У нее отец директор банка, а мать всю эту землю в наследство получила. Им бы ничего не стоило мне дать в долг, и я мог бы уехать. А потом, с первого заработка, я бы вернул, сразу, понятно?
— Да.
Пьетро свернулся клубочком, спрятав руки между ног: постель была ледяной.
— Это будет краткосрочная ссуда. Только вот я их не слишком хорошо знаю, так что тебе придется попросить синьора Челани… Ты его хорошо знаешь. Так будет лучше. Челани тебя любят как сына. Что скажешь, а?
37
Не нравилось ему все это.
Прежде всего, он стеснялся. «Я хотел бы вас попросить об одолжении: мой брат…»
Нет.
Нехорошо так просить в долг, это вроде как милостыню просишь. Да и отец уже взял кредит в банке синьора Челани. К тому же он совершенно не уверен (но этого он ему бы и под страхом смерти не сказал), что Миммо ему эти деньги вернет. Ему казалось неправильным, да, именно так — неправильным, — что его брат каждый раз пытается решить свои проблемы за чужой счет. Как если бы граф Монте-Кристо, вместо того чтобы надрываться, копая подземный ход ложкой, обнаружил, что ключ от камеры у него под кроватью, а вся стража спит. Деньги он сам себе должен заработать, тогда и правда было бы здорово, и, как обычно Миммо говорит, «отец бы заткнулся».
Кроме того, ему совершенно не хотелось, чтобы Миммо уезжал на Аляску.
Он тогда останется совсем один.
— Ну, что ты думаешь?
— Не знаю, — нерешительно ответил Пьетро. — Пожалуй, я мог бы спросить Глорию…
Миммо внизу притих, но ненадолго.
— Ладно, не важно в общем. Я подумаю, как бы еще это уладить. Я могу продать мотоцикл, конечно, за него много не получишь…
Пьетро уже не слушал.
Он размышлял, не пора ли рассказать Миммо историю про школу.
Да, наверное, надо ему рассказать, но он чувствовал себя смертельно усталым. А история слишком длинная. И потом, ему было неприятно вспоминать о том, что эти три гаденыша его надули и заставили… Брат скажет, что он слабак, сопляк, что он позволил себе на шею сесть, а это ему сейчас меньше всего хочется слышать.
«Это я и сам знаю».
— …на самолет и прилетишь ко мне. Мы зимой можем жить на Аляске, а на те деньги, которые я заработаю, летом сможем поехать на Карибы. И Патти туда приедет. Пляжи с пальмами, представляешь, коралловый риф и рыбы… Было бы здо…
«Да, было бы по-настоящему здорово». И Пьетро предался мечтам.
Жить на Аляске, держать ездовых собак в теплой лачуге, крытой листовым железом. Он бы занимался собаками. И гулял бы по льду, укутанный в ветронепроницаемую куртку, со снегоступами на ногах. А потом летом нырять с Глорией среди кораллов (Глория бы к ним приехала вместе с Патти).
Сколько раз они с Миммо об этом говорили, сидя на холме, где паслись овцы. Придумывая невообразимые истории, каждый раз добавляя что-то новенькое. Вертолет (Миммо при первой возможности получит лицензию пилота), садящийся на айсберг, киты, маленькая хижина с подвесными койками, холодильник, полный прохладительных напитков, пляж прямо напротив бунгало, черепахи, откладывающие яйца в песок.
В тот вечер Пьетро впервые в жизни действительно поверил в это, со всей силой, отчаянно поверил.
— Миммо, ты серьезно? Я тоже смогу приехать? Правда, скажи честно, пожалуйста. — Он спросил это дрожащим голосом и так напряженно, что Миммо не сразу ответил.
В темноте раздался подавленный вздох.
— Разумеется, само собой. Если у меня получится уехать… Знаешь, это нелегко…
— Спокойной ночи, Миммо.
— Спокойной ночи, Пьетро.
Беретта 9-го калибра для агента Мьеле
На Аврелиевой дороге, километрах в двадцати от Искьяно Скало, есть длинный двухполосный спуск, заканчивающийся широким поворотом. Вокруг простирается равнина. Ни одного опасного перекрестка. На этом участке дороги даже старенькие «панды» и дизельные «ритмо» обретают вторую молодость, и их слабенькие моторы проявляют неожиданную мощь.
Водители, даже самые осторожные, впервые оказавшиеся на Аврелиевой дороге, не могут на этом чудесном склоне удержаться от соблазна поднажать на газ и почувствовать удовольствие скорости. Однако тот, кому знакома эта дорога, старается ничего подобного не делать, потому что знает — девяносто процентов в пользу того, что впереди тебя ждет полицейская машина, готовая охладить пыл горячего водителя штрафом и изъятием прав.
Здешние полицейские не так снисходительны, как в городе, они вроде тех, что бывают на американских шоссе. Это народ суровый, знающий свое дело, с ними лучше не спорить и тем более не торговаться.
Побьют.
Не пристегнулся? Триста тысяч лир. Задние фары не горят? Двести тысяч лир. Не прошел техосмотр? Отберут машину.
Макс (Массимилиано) Францини все это прекрасно знал, этой дорогой он с родителями ездил по меньшей мере десять раз в год, на море в Сан-Фолько (у семьи Францини был загородный дом в комплексе «Агавы», прямо напротив отеля «Изола Росса»), а его отца, профессора Мариано Францини, главного ортопеда в клинике Джемелли в Риме и владельца пары клиник у кольцевой дороги, пару раз останавливали, и ему пришлось заплатить бешеный штраф за превышение скорости.
Только вот в ту ночь Макс Францини, который две недели назад отпраздновал свое двадцатилетие, а права получил меньше трех месяцев назад, сидел за рулем «мерседеса», способного выжимать двести километров в час, а рядом с ним была Мартина Тревизан, девушка, которая очень ему нравилась, и он выкурил три косяка, и…