Этого крупного пса с грустными черными глазами и рахитичными задними лапами Миммо считал помесью абруцкой и немецкой овчарок. Но кто знал, так ли это? Загор был высокий, как абруцкая овчарка, с густым мехом. Но он тошнотворно вонял, и шерсть его кишела клещами. И он был совершенно чокнутый. Голова у мохнатого зверя работала с перебоями. Может, оттого, что его много били, или оттого, что он сидел на цепи, а может, что-то наследственное. Его столько раз колотили палкой, что Пьетро удивлялся, как он еще может стоять и вилять хвостом.
«С какой радости ты хвостом виляешь?»
И он не поддавался обучению. Совершенно не поддавался. Если его не закрывали на ночь в загоне, он убегал и утром возвращался, пресмыкаясь, как червяк, весь в грязи, а между зубов торчали кусочки чьего-то мяса.
Ему нравилось убивать. Запах крови делал его безумным и счастливым. По ночам он бегал по холмам, завывая и бросаясь на всякую тварь подходящего размера: овцу, курицу, теленка, кота, даже кабана.
Пьетро видел по телевизору фильм про доктора Джекила и мистера Хайда, и он его взволновал. История про Загора: он страдал такой же болезнью. Добрейшее существо днем и монстр ночью.
— Вот так звери становятся убийцами. Стоит им попробовать кровь, они становятся как наркоманы, и ты их можешь бить хоть до смерти, при первой возможности они сбегут и снова возьмутся за свое, понял? Ты не верь тому, что видишь, это неправда, сейчас он кажется добрым, но потом… И он даже сторожить не умеет. Надо убить его. Жалко, но увы! Я так все сделаю — он не будут мучиться, — сказал синьор Морони, наставляя ружье на пса, забившегося в угол, обессиленного после ночного безумия. — Ты только погляди, чего натворил…
По всему двору валялись ошметки овцы. Загор убил ее, притащил сюда и выпотрошил. Голова, шея и обе задние ноги оказались у сеновала. Желудок, кишки и прочие внутренности, напротив, лежали прямо посреди двора, в луже свернувшейся крови. Туча мух вилась над ними. Но хуже всего было то, что овца оказалась беременной. Крохотный зародыш, окутанный плацентой, лежал в стороне. Задняя часть овцы, еще держащаяся на части позвоночника, торчала из домика Загора.
— Мне уже пришлось заплатить за двух овец этому уроду Контарелло. Всё, хватит. Я деньги не рожаю. Мне придется это сделать.
Пьетро заплакал, вцепился в штаны отца, стал отчаянно умолять его не убивать пса, потому что он его любит, и Загор хороший пес, только немножко сумасшедший, и нужно только держать его в загоне, и он сам будет следить, чтобы он был заперт на ночь.
Марио Морони поглядел на сына, который упрашивал, впившись ему в ногу, как пиявка, и что-то, что-то слабое и мягкое у него в характере — он сам не понимал что — заставило его заколебаться.
Он поднял Пьетро и пристально посмотрел на него таким взглядом — казалось, душу насквозь просверлить можно.
— Хорошо. Ты берешь на себя обязательство. Я его не застрелю, но жизнь Загора зависит теперь от тебя…
Пьетро кивал головой.
— Будет он жить или умрет, зависит от тебя, понял?
— Понял.
— Если ты хоть раз его не закроешь, если он убежит, убьет кого-нибудь, хоть воробья, он умрет.
— Согласен.
— Но сделаешь это ты. Я тебя научу стрелять, и ты его убьешь. Такой договор тебя устраивает?
— Да.
И когда Пьетро говорил это «да», решительно, как взрослый, в голове у него промелькнула ужасная сцена и засела там как гвоздь. Он с ружьем подходит к Загору, который виляет хвостом и лает, потому что хочет, чтобы Пьетро бросил ему камушек, а он…
Пьетро всегда был верен своему слову, возвращаясь домой побыстрее, до темноты, пока Загор был на свободе.
По крайней мере, до сегодняшнего вечера.
В общем, увидев его в загоне, он почувствовал себя намного, намного лучше.
Наверное, это Миммо его туда загнал.
Поднявшись по ступенькам, он открыл дверь и вошел в маленькую прихожую, отделявшую входную дверь от кухни.
Посмотрелся в зеркало, висевшее на двери.
Вид у него был жалкий.
Волосы растрепаны, все в грязи. Штаны вымазаны в земле и описаны. Туфли помяты. А еще он порвал карман куртки, вылезая из окна туалета.
«Если папа узнает, что я порвал новую куртку…» Лучше об этом не думать.
Он повесил куртку на вешалку, поставил туфли под полку и влез в тапочки.
Нужно было бежать в комнату и немедленно снимать штаны. Он сам их постирает, в раковине в гараже.
Он вошел тихонечко, беззвучно.
Ну и жара.
Кухня погружена в полумрак, только отсвет от телевизора и углей, догоравших в камине. Запах помидорного соуса, жареного мяса и чего-то еще, неуловимого, неясного: влажных стен и колбас, висящих у холодильника.
Мать дремала на диване, завернувшись в плед. Положив голову на бедро мужа, заснувшего тяжелым пьяным сном рядом с ней, сидя, с пультом в руке. Голова запрокинулась назад, на спинку дивана, рот открыт. На огромном лбу синий отсвет телеэкрана. Он храпел. Раскатисто, чередуя паузы на вдох и всхрапы.
Марио Морони было пятьдесят три года, он был худой и низкорослый. Хоть он практически превратился в пьяницу и жрал как грузчик, он не набирал ни грамма жира. Поджарый и нервный, он мог своими сильными руками в одиночку поднять лемех большого плуга. В лице его что-то вызывало смутное беспокойство. Может, глаза, светло-голубые (Пьетро их не унаследовал), или цвет кожи, прожаренной солнцем, или то, что на его каменном лице редко отражались чувства. Волосы, тонкие, черные почти до синевы, он зализывал назад бриллиантином. И, что странно, у него не было ни единого седого волоска на голове, в то время как борода, которую он брил дважды в неделю, совершенно побелела.
Пьетро постоял в углу, отогреваясь.
Мать не заметила, что он вернулся.
«Может, спит…»
Надо ее разбудить?
«Нет, лучше не надо. Пойду спать…»
Рассказать о том ужасе, что с ним приключился?
Он поразмыслил и решил, что лучше ничего не говорить.
«Может, завтра утром».
Он уже собирался подняться в комнату, как вдруг то, на что он поначалу не обратил внимания, остановило его.
Они спали рядом.
Странно. Эти двое никогда не сидят так близко. Они как провода с противоположным зарядом — если соприкоснутся, их замкнет. В их спальне между кроватями стояла тумбочка, а днем в то немногое время, когда отец проводил дома, они казались существами с разных планет, которых какая-то неведомая сила заставляла жить вместе, иметь общий дом и детей.
Ему было неловко смотреть на них. Это зрелище смущало.
Родители Глории прикасались друг к другу, но это не казалось ему противным и тем более не смущало его. Когда ее отец возвращался с работы, он обнимал ее мать за талию и целовал в шею, а она улыбалась. Однажды Пьетро вошел в гостиную за бумагой и застал их у камина целующимися в губы. К счастью, глаза у них были закрыты, он повернулся и тихо, как мышка, сбежал на кухню.
Мать неожиданно поднялась и увидела его.
— А, ты вернулся. Ну и славно. Где ты был так поздно? — Она протерла глаза.
— У Глории. Я задержался.
— Отец злится. Он говорит, что ты должен приходить раньше него. Ты же знаешь. — Она говорила спокойно.
— Я задержался…
«Рассказать ей?»
— … нам надо было закончить задание.
— Ты ел?
— Да.
— Поди сюда.
Пьетро подошел, с него капало.
— Посмотри, как ты перепачкался… Иди мойся и спать.
— Да, мамочка.
— Поцелуй меня.
Пьетро подошел, и мать обняла его. Ему так хотелось рассказать ей, что случилось, но он только обнял ее крепко, и ему захотелось плакать, и он стал целовать ее в шею.
— Что такое? Что за поцелуи?
— Ничего…
— Ты весь мокрый. Беги быстренько, а то простудишься.
— Да.
— Иди. — Она легонько шлепнула его.
— Спокойной ночи, мамочка.
— Спокойной ночи. Приятных снов.
Вымывшись, Пьетро вошел в комнату в трусах и на цыпочках, не включая свет.
Миммо спал.